Пожарное дело

Авария случилась на исходе ночи. Машина пробила ограждение, перевернулась и ударилась об дерево. 
- Плют-плют-плют, - осуждающе сказала ночная птица, а осторожные ночные звери промолчали. Их манил запах крови и смерти, но звери боялись другого запаха – запаха бензина и металла, шедшего от обломков. Звери боялись шума дороги и наступающего утра. Но главное, они боялись самого этого места.
А семья в машине перестала существовать под тихий звук случайно уцелевшего радио.
Кровь отца мешалась с кровью матери, кровь ребенка капала на траву отдельно.
Кровь густела, переваливалась через излом искореженного железа, двигалась по стеблям травы, и, впитываясь в землю, совершала свой путь медленно. Чрезвычайно медленно, миновав плодородный слой, совсем немного этой крови миновало песчаник, и, наконец, просочившись по косому пласту глины вниз, единственная ее капля достигла того, что ждал этого долгие годы.
Знахарь лежал на животе, осиновый кол, которым проткнули его тело, истлел, но не осталось ничего живого в его обескровленных тканях. Сила давно ушла из них.
Но вот единственная капля чужой крови коснулась его затылка. И тут же она начала делиться, множится, она мешалась с подземными соками и глинистой водой. Новая кровь наполняла тело Знахаря, и он принялся ворочаться, попадая руками в кротовьи ходы и подземные полости. Уже исчезла с поверхности над ним разбитая машина, уже деловитые рабочие с плоскими лицами починили ограждение, а Знахарь все набирал силу, дышал перегноем и песком, распугивая зазевавшихся червяков. 
Он вылез наверх спустя несколько ночей – когда поляна в придорожном парке была залита белым лунным светом. 
Ночная птица поглядела на него маленьким глазом-бусинкой, открыла клюв, чтобы сказать свое «Плюют-плют», но вгляделась тщательнее и раздумала петь.
Знахарь привыкал к новому воздуху вокруг себя – тогда, сто лет назад, когда его, обессиленного, догнали мужики с дрекольем, это место было обычным лесом. Рядом стоял его дом – но вместо несуществующего забора начинался асфальт, по которому катили первые утренние машины. Местность изменила свой профиль, большой город сжевал рельеф прошлого, засыпал овраги и возвел насыпи.
Знахарь знал об этом мире многое (под землей вести распространяются быстро), но много было открытием – искусственный свет, запах… И ко всему надо было привыкать.
Он еще раз посмотрел на осевшую, опустелую землю, провел по ней руками и зашагал на свет.

Колдун в этот час стоял на балконе своей квартиры. Балкон был велик и обширен – это была часть крыши, открывавшая вид на полгорода. На гладкой поверхности, покрытой итальянским мрамором, было пусто – только ряды папоротников в кадках ждали своего часа.
Раскачиваясь в кресле, Колдун бросал на утренний ветер сор и пыль из маленького мешочка, висевшего на шее. Сор летел прихотливо – ветер нес его с Запада на Восток, поворачивал обратно, сор влетал в раскрытые по жаре окна, оседал на уличных скамейках.
Это несчастья и неудачи летели по городу – сейчас Колдун сеял их просто так, для удовольствия. Иногда он развлекался тем, что следил за судьбой каждой соринки и щепочки – но сейчас его пальцы двигались машинально, а губы твердили заклинания сами.
Но этим утром над алой полосой восхода, сразу над тучами, вспыхнула и мигнула зеленая звезда. Через мгновение она погасла, но Колдун сразу понял, что пришел тот час, которого он так боялся. Проснулся Знахарь, и теперь будет искать его, чтобы мстить.
Сам Колдун был похоронен давным-давно, на юге города. Он проснулся на полвека раньше, чем Знахарь. И кровь, разбудившая его, текла реками, а не каплями. Сначала над Колдуном устроили дачи, и он слышал сквозь толщу земли, как пируют новые хозяева жизни, как вертится, постоянно заедая, граммофонная пластинка, а потом, он услышал плач и голоса все тех же дачников, которых расстреливали сноровистые люди в военной форме. Мертвый Колдун купался в крови, которой набухла земля и, когда вышел на лунный свет, то понял, что пришло его время.
За годом нового рождения пришло время войны, и Колдун радовался, что заново появился на свет в правильное время, чтобы не ломать руками выстуженную землю сорок первого года. Когда над этим местом тонко запели в вышине бомбардировщики, он уже давно набрался злой силы из человеческого страха, и этого страха было вдосталь.
А теперь леса исчезли, и окрестные деревни давно стали городом. Город как людоед, пожрал пашни и избы и переварил людские судьбы.
Дети колдуна расплодились, и хоть не были так же сильны, как он, но не теряли времени даром. Колдун поселился у одного из сыновей – в большом новом доме на бульваре.
Он помнил, как давным-давно поссорился со Знахарем. Веселья ради Колдун затеял в городе чуму, и то-то было веселье.
Но Знахарю это вовсе не понравилось и он решил наказать Колдуна. Вина по их меркам была невелика, да воевода крут. Знахарь настиг врага в южной дубраве и закопал по всем правилам.
Отчего он пожалел детей – Колдуну было непонятно. Но именно это-то и сгубило Знахаря, и он сам лег в землю – только убили его люди, которых он лечил. Сыновья Колдуна смотрели из-за деревьев, как бьют колами по телу старика, и только удивлялись людской сноровке.
Потом они отловили всех детей Знахаря и предали их, связанных, реке. Когда вода сомкнулась над последним в роду Знахаря, Колдун еще лежал под землей и бездумно отдыхал от солнца.
Сейчас пространство города было очищено, и Колдун, вернувшись, долгое время жил в нем, как на чистом и вольном лугу, где пахнет травой и свежестью, где неоткуда ждать беды.
Но теперь он чувствовал, что Знахарь не спит, и перемещается по улицам города. 

Знахарь поселился в своих прежних местах – теперь там чадил завод, бодрый факел горел на высокой трубе, вокруг были болота и странные поселения. Первым делом он встретил вьетнамского колдуна, который долго притворялся глуховатым. Потом они кое-как договорились, и Знахарь некоторое время прожил в огромных корпусах брошенной фабрики, где из каждого угла раздавался стрекот швейных машинок. Племя подопечных вьетнамского собрата было многочисленно и так же однородно, как лягушки на проселочной дороге.
Сначала Знахарь думал, что они заполонили весь город, но потом понял, что в этих местах вместе с людьми поселилось слишком много разных вер и суеверий. Восток пришел на его землю – но это не пугало Знахаря. Он видел слишком много примеров того, как приходил Восток, а потом откатывался назад, как Запад валом прокатывался на Восток, но сразу исчезал, изнемогая.
Он знал, что закон един на всех, и спокойно говорил с колдунами с берегов Каспия и пустынь Азии.
Знахарь быстро узнал судьбу своего врага, но больше его занимало другое. Кроты и землеройки нашептали ему в мертвое ухо тайну, и эта тайна была сладкой как месяц, тягучей как леденец.
Тайна была в том, что его род не пресекся.
Они и сам чувствовал это – что-то родное существовало на земле. Иногда ему даже казалось, что и дом его цел, только в другом месте.
Как-то он вернулся к изгибу дороги, тому месту, где стояла его изба, и теперь уже ясно увидел, что от места идет след, будто его дом удирал от преследователей, роняя старый мох из бревен и щепки.
След терялся, но Знахарь продолжал изучать окружающий его мир.
Несколько раз к нему, похожему на нищего, приближались милиционеры, но он легко отводил им глаза. Однажды, битком набитый автобус приехал во вьетнамское общежитие с проверкой, но высыпавший из него отряд недоуменно слонялся вокруг фабрики.
Милиционеры покрутили головами, хором помочились на бетонный забор, да так и уехали. Вьетнамский колдун зауважал Знахаря еще сильнее, но попросил не мешать его делу – он просто покупал милиционеров. Что бы не обидеть, вьетнамский колдун стал снабжать Знахаря настоящим бальзамом – эти красные баночки с золотой звездой, лежавшие раньше везде, отчего-то пропали. 
Вскоре Знахарь переехал – поближе к людской толкотне. Он ни в чем не нуждался, вокруг происходило необычное безумие. Такое он видел накануне войн и революций. 
Все что-то продавали и покупали, на улицах было полно пьяных, как яйца на Пасху бились друг об друга дорогие автомобили.
И с ненавистью смотрела на это угрюмая мазутная толпа городских окраин.
Он поселился в квартире выжившего из ума профессора. Квартира была запущена, по стенам весели фальшивые обереги и камни силы. Ни один из них не действовал – и Знахарь с улыбкой касался их, думая, не придать ли им хоть какую-нибудь силу. 
В квартире к стенам жались плакаты и противоречивые лозунги, прибитые к деревянным шестам – профессор таскался с ними на митинги и демонстрации. Мода на это занятие прошла, и часто он стоял под дождем на какой-нибудь площади с двумя-тремя сумасшедшими старухами.
Мимоходом Знахарь вылечил ревматизм, давно поселившийся в худой профессорской спине. В тот день, когда луна пошла на убыль, он пробормотал нехитрые заклинания, и болезнь начала исчезать вместе с худеющей луной, да так и пропала навсегда.
Несколько раз на улице он видел внуков Колдуна – но они прошли сквозь него, как сквозь туман. Можно было бы поймать одного зазевавшегося, и прямо где-нибудь за гаражами, или у мусорных баков, высосать у него всю память – но было рано. Тогда его хватятся и поймут, что он ищет.
Пусть Колдун думает, что его давнишний противник слаб и доволен тем, что ему выпало.
И правда, его не тревожили больше. Двойник Знахаря, сделанный из травы и проволоки сидел во вьетнамском общежитии, совал кусок ткани под бьющуюся и клекочущую механическую иглу и сам был обряжен в то, что шил – версаче и прада.
Двойник послушно подавал паспорт со вложенными в него деньгами проверяющим, и два внука колдуна, когда заглянули с проверкой, тоже спрятали в свои фальшивые мундиры вполне настоящие американские бумаги с портретами.

Лейтенант пожарной службы жил на краю города. За домом и днем и ночью грохотала граница города – огромная окружная дорога. Часто лейтенант ночевал в пожарной части, чтобы не трястись в автобусах поутру и чтобы не видеть смутных беспокойных снов под шум ночных машин.
Сослуживцы любили его, хотя и считали заговоренным – многие из них не боялись огня, но только лейтенант избегал ожогов.
Что-то было в этом неестественное, но лейтенант жил со всеми вровень, и о нем не судачили.
Наоборот, его караул считался счастливым – лейтенант знал толк в обращении с огнем. Одного он не любил: когда пожарные тащили вещи из погорелого дома. А время было голодно, огонь списывал все, зачищал и подчищал любую ценность, как бы входя в сговор с невысоким окладом и нищим пайком пожарного. Но рядом с лейтенантом никакая вещь, взятая с пепелища, не шла впрок. 
Все его предки были пожарными – один, странствуя по деревням, усмирял огонь молоком только что отелившейся коровы, другой кидал через пламя пасхальные яйца и весьма преуспел в тушении. Еще один привез в Россию трубы конструкции знаменитого механика Ван ден Хейдена и всю долгую морскую дорогу спал на них, чтобы сберечь от лихих людей. От него в роду остался камень, нарицаемый уакинф. Уакинф, или яхонт, как казалось лейтенанту, светился в глубине шкафа, отмеряя остатки сна до дежурства. 
В лихое время умирания империи ему часто приходилось ездить на поджоги – горели склады, и автомобили. Горели киоски и ларьки, они вспыхивали как свечки, и иногда в них колотились, беззвучно крича, запертые продавцы. Следователи тоже любили лейтенанта – потому что он угадывал, как родился огонь, и каким путем шел.
Но лейтенант не мешал следователям врать в бумагах, и оттого нравился им еще больше.
Однажды его красная машина примчалась на набережную – там чадила взорванная машина. Рядом лежали двое охранников – один почти целый, другой – потерявший голову от работы. Опершись на решетку, за которой катилась мутная вода реки, курил оставшийся в живых пассажир. Он обнимал не то жену, не то дочь - та сидела в весеннем талом снегу, не замечая холода.
Когда лейтенант коснулся ее плеча, чтобы помочь забраться в машину с красным крестом, то девушка зашипела как вода, которую плеснули на сковородку. 
Лицо мужчины тоже странно изменилось, когда он увидел лейтенанта.

На следующий день пожарный лейтенант уже забыл об этой встрече – и все потому, что судьба изменила ему. Они тушили старый дом, наполненный, кроме дыма, запахами кислого и протухшего, кошачьей мочой и людским смрадом. 
В первый раз ему стало по-настоящему трудно. Он нес на себе пьяницу, ставшего вдруг неимоверно тяжелым. Пьяный старик кинул сигарету в ворох газет на кухне, и теперь лежал на плече лейтенанта бесчувственным свертком. И тут огонь, с которым прежде у лейтенанта было мировое соглашение, начал нападать на него и жалить.
Лейтенант все же сделал свое дело, но понял, что что-то в мире изменилось.
Через несколько дней заполыхал крытый рынок. Рвались в контейнерах баллоны с химическими очистителями и поддельными дезодорантами. Весело полыхали ряды с фальшивой водкой. Лейтенант расставил людей и принялся обходить очаг пожара. И вдруг пламя стало окружать его, и лейтенант еле выбрался из смертельного круга.
В этот раз, впервые за много лет, у него погиб подчиненный.
В первое же дежурство, после отпуска похожего на ссылку, лейтенант попал на странный выезд. Горели гаражи после бандитского боя. Бандиты были людьми воевавшими – воевавшими много и с охотой. Так же самозабвенно они дрались и в центре большого города. Гаражи полыхали, зажженные армейскими огнеметами, а асфальт был иссечен осколками от противотанковых гранат.
Когда лейтенант ступил в пламя, то оно подалось назад… И за завесой огня двое убитых встали с земли и принялись душить лейтенанта.
Мертвые пальцы в пороховой копоти перехватили шланг дыхательного аппарата, но лейтенант успел сбросить их – странная сила присутствовала рядом.
Кто-то взял его за руку и вывел из огня – уже по ту сторону пожара.
Лейтенант очнулся от того, что его лоб гладят сухие старческие ладони.
Какой-то старик ласково смотрел ему в глаза.
 
Внук оказался смышлен и понятлив. В меру недоверчив, и умен. Ему не понадобилось долго объяснять историю – лейтенант давно обо всем догадывался сам. Он видел, что Знахарю нравилось с ним говорить.
Поколение за поколением продолжался род Знахаря, и теперь два собеседника решили сократить бесчисленные приставки, чтобы заодно сократить расстояние. Лейтенант был просто внуком, а дед был единственным в их роду, кто не был пожарным. 
- Мне жаль только, одного, - говорил внук, - что я не умею лечить людей. 
- Каждому свое, - отвечал дед. – Видишь, тебе люди важны, а я устал их любить. Видишь, как мудро все устроилось: я на равных говорю с землей, ты укрощаешь огонь, несчастный Колдун запрягает ветер, а его дети бурлят как пузыри в подчиненной им воде. Только Колдун думает, что в тебе кипит огонь мести, а я надеюсь, что нет. Ты можешь спасать просто людей, а мне просто люди не интересны – вот эта разница мне нравится.
Теперь лейтенант, окончив дежурство, теперь не ехал через весь город, а сидел со стариком. Он часто задавал себе вопрос – действительно ли все равно кого спасти? И бессмысленного пьяницу, из-за которого в огне погибли дети, и бандита, что горит в своем загородном доме. Лейтенант стоял на границе добра и зла, вернее, сам каждый раз определял эту границу.
- Рассматривай это как игру, - повторял ему дед, - как только появляется угрюмая серьезность, так значит, что дело недоброе. Вот наш Колдун бредит битвами и боится мести – не знаю, может, он начитался сказок, и действительно решил, что он посланец Сатаны. А есть ли сам Сатана – он уже и не знает…
В начале апреля, старик показал внуку колдуна. Тогда на Благовещение, нечистая сила проветривает колдунов над печами – и Колдун висел в дыму и пару над своим домом, прямо над старой печной трубой, куда курились камины новых богачей.
Колдун не показался внуку Знахаря страшным – лишь неприятным и опасным, как плохо сложенная печь или искрящая проводка.
Но апрель уже высыхал, набирался тепла, приближался май, деревья шелестели еще не выжженной летним жаром зеленью. Лейтенант учился слышать дыхание колдунов на расстоянии и находить помощь не только в огне, но и в силе земли.
Нужно было еще научиться спасать тех, кто потом мог гнаться за тобой с колами, чтобы уничтожить. Эти люди, как и много лет назад, были наполнены животным страхом – но лейтенант пытался вытравить в себе чувство брезгливости.
Знахарь готовил внука к встрече с Колдуном: «Запомни, мы не зло, и не добро. Да и отчего самому добру не сделать шаг первым? Тем более мы не добро, он не зло, мы все часть каких-то сил, но все в мире запуталось, и связи оборвались. Скоро у колдуна праздник, фальшивый шабаш толстяков – и это хороший повод понять, шевельнется ли в тебе жалость к отвратительным, бессмысленным, но все же людям»…

Настал последний день апреля. Месяц катился под гору, и люди большого города начали праздники загодя. Те из них, что побогаче, придумали себе двухнедельные каникулы. Те, что попроще, начинали пить с утра. В эти сутки лейтенанту досталось дежурство – вернее, он легко поменялся на это время. 
Этот день недавно стал и Днем пожарной охраны, и его сослуживцы торопились по домам и гостям – чтобы в пожарном порядке опрокинуть в себя огненную воду.
Но это был еще и день Колдуна – и место встречи было невозможно изменить. Это был вечер чужого праздника, ночь волшебного огня и спектакля на древних холмах, что расположились на юге города. 
Как только стемнело, лейтенант стал готовиться к выезду.
Он сидел в своем углу, под линялым рукописным плакатом «Войны и нашествия бывают редки, пожары неумолимо постоянны, и перемирия с ними невозможны» и пытался представить себе подъезды к ночному празднику Колдуна.
Из шести человек расчета он оставил троих, считая себя. Собственно, шести и не набралось бы – в пожарной части давно не хватало людей в экипажах.
Сейчас ним были бурят и молодой татарин - потомственный москвич в пятом или шестом поколении. Все предки татарина мели московский булыжник в одном и том же месте, но новое время взметнуло там небоскреб, и молодой татарин надел пожарную каску. 
Бурят понравился лейтенанту давно – еще тогда, как он увидел, что бурят обкуривает тлеющей щепочкой колеса пожарной машины. Они были одной крови, запад и восток. 
И машина, когда бурят сидел за рулем, шла верно, скоро, никогда не застревая в городских улицах. Одной крови, точно – подумал тогда лейтенант.

Колдун сидел на холме в бутафорском троне. Он презирал всех тех, кто собрался перед ним на холме. Это были пустые люди, полые люди. Люди с дыркой в голове, с дырками в сердце, люди, похожие на половину лошади из немецких врак, у которой выливалось сзади все, что она успевала выпить спереди. Эти люди до конца не верили, что их деньги - это их деньги, и стремились их тратить. Их детство было скучным, а теперь они, как безумные дети, попавшие в кондитерскую, жрали все без разбора.
Им не нужно было даже колдовства, их желания были суетливы и приземлены. Лигатуры они боялись больше, чем смерти, а смерти – больше чем неприятностей с душой. Половину из них привела на холм похоть, вторую – любопытство.
Долго эти люди были для Колдуна дойными коровами, но сейчас ему хотелось забить стадо на мясо. Нет, ему не нужно было свежей крови, Колдуна просто раздражали эти существа.
Он насквозь видел их желеобразные тела, жирные и худые, и эти тела казались ему призрачными – подуй он через сцепленные пальцы, ветер снесет их туши, как капли воды с ветки. Он видел лаковые машины, похожие на обмылки. Эти автомобили сгрудились у подножия холма, и Колдун думал, что они вряд ли сегодня дождутся хозяев.
В эту ночь жирное, но вечно голодное стадо приехало к нему на священные холмы, где городские археологи раз в год находили две гребенки и десять черепков. Но слава холмов была сильнее рассказов археологов, всякий в городе знал, что там издревле жили непростые люди. 
На холмы приходили разные люди – бритоголовые крепыши в черной форме – прежде чем драться на рынках с торговцами; бледные искуренные сектанты, тонкие как бумага, похожие на раковых больных, и любители острых ощущений.
Сейчас любителей острых ощущений собралось много – они смотрели на обряд инициации так же, как смотрели бы на смертельные бои в других тайных местах, где в свете автомобильных фар дрались новые гладиаторы. Даже этот шабаш был вычитан ими из книг – Колдун просто следовал их ожиданиям.
Сейчас он думал о своем – о том, как легко этот мир управляется деньгами. Деньгами разными – легкими бумажками, стертыми кружками, а теперь вот просто намагниченными кусками металла. Даже не брусками магнитного железняка (такое тоже бывало), а тонким слоем магнитной пыли. Крохотные магнитные домены, тайное движение электричества – и миллионы судеб оказываются в кулаке.
Колдовство почти не нужно – только короткий всплеск напряжения; муха, попавшая в аппарат, намагничивающий пленку или диск. Дефект, ворсинка на оптике, производящей деньги выжиганием – все, что угодно…
А ком снега уже начал движение с вершины, вызывая лавину, которая задавит все живое внизу. Шерстинка, пылинка, мошка – вот что занимало Колдуна.
А пока у костра дети Колдуна раздели худого мальчика, с виду банковского клерка. 
Мальчик, пошатнувшись, положил снятый с шеи крестик под пятку правой ноги, стал лицом к неразличимому в ночи Западу и начал говорить по-заученному:
- Отрекаюсь я, раб Василий, от распятия Христова, и от тридневного Воскресенья, и от всех дел Его и заповедей, и не верую в Него, дую и плюю…
Колдун со смехом повторил про себя «Дую и плюю», а в этот момент пожарная машина шла ночным городом на юг, без включенных огней и сирены.
- Дую и плюю, - пел мальчик, - на все дела Божии, только прирекаюся к тебе, сатане, и ко всем делам твоим и заповедям твоим, верую в тебя, творца и царя сатану, и во все дела и заповеди твои, и хочу быть сообщником твоим и собеседником…
А бурят уже вел красную машину на холм, три тонны воды бились в цистерне как кистень, готовый к драке. Те, что стояли поодаль от костра, рядом со своими машинами, уже слышали рев мотора, как предчувствие беды и крутили головами.
Мальчик торопливо отрекался от Богородицы, Церкви, апостолов и храмовых праздников вместе со святыми угодниками.
Он с трудом выучил слова, взятые напрокат из церковной службы, только с отрицанием перед каждым глаголом. К его пальцу приклеилась ватка, будто после визита в поликлинику. Кровь, которой он только что подписал отречение, впрочем, не унималась. «Аз, раб, - написал он, - отрицаюся Бога и неба, и земли и святые Божия веры, и соборныя Божия Церкви, и не хощу нарицатися христианином, и предаюся в услужение дьяволу, и должен его волю тварить, в том и письмо свернутое дал ему». Колдун принял письмо-отречение, и бумага, распечатанная на цветном принтере, исчезла в складках его плаща.
И в этот момент на лысину, что завершала холм, вылетела пожарная машина. Сдирая травы, она криво стала, и лейтенант не спрыгнул, а сошел на землю.
Гигантский костер полыхал, и это было пламя, отбившееся от рук. Заблудшее, сварливое пламя, но с ним еще можно было договориться. Люди вокруг костра были стадом – трусливым и любопытным. Его он в расчет не брал. Но справа и слева стояли дети колуна, поодаль – его внучка, в которой он сразу узнал девушку с набережной. Ну и, наконец, сам Колдун, который, казалось, еще ничего не понял, но уже ударил по лицу лейтенанта первый порыв колдовского ветра. Дети колдуна подняли руки и направили сведенные ладони к лейтенанту.
Язык огня сорвало следующим порывом ветра, и, оторвавшись от костра, он упал пожарным под ноги.
Не обращая внимания ни на что, татарин отматывал шланг брандспойта, а бурят готовил цистерну к бою. 
Ветер снова плюнул огнем в лицо лейтенанта, и предупредительно запульсировал в нагрудном кармане камень яхонт, иначе называемый уакинф. Но теперь лейтенант поймал сгусток огня, как вратарь ловит мяч в углу ворот, и начал вращать его в ладонях колобок – огонь-огонь, иди со мной, иди от меня от моего плетня... Лейтенант принялся лепить и катать огонь, как катают и мнут тесто. И вот, наконец, швырнул его обратно.
Огненный шар полетел между настоящих и фальшивых колдунов, зажигая мантии и пиджаки.
Он попал прямо в лоб сыну Колдуна, а второй его наследник уже бежал в огне, пятная траву пламенем.
Костер гас под струей воды, а человечье стадо, визжа и потеряв людской облик, неслось в ночь, падало, валилось со склона, подпрыгивая, как картофелины, сыплющиеся из мешка. Каждый спасался, как мог.
Колдун понял, что произошло непоправимое. Его внуки, вступившие в давнюю схватку, были убиты, а враг соединился со своим потомком. Внучка бежала, струясь, как ручей по склону – свойства воды передались ей в час опасности.
Он не стал драться, а взлетел вверх, прямо к равнодушной полной Луне, и исчез.

Прошли майские беспокойные праздники, миновал летний Купала, а в воздухе большого города набухало смутное беспокойство. Что-то в равновесии сил было нарушено, и напряжение копилось, как вода в запруде.
Не отвлекаясь на все это, Знахарь пока шел по следу своего дома. Внук шелестел архивами, и, наконец, они нашли одну зацепку, за ней потянулась другая, и вдруг, все стало ясно.
Знахарь залез в жестяную утробу электрического поезда, и электрический поезд повез его к дому. Чем ближе он был к этому месту, тем крепче была внутри Знахаря сила, но что важнее – тем больше в нем было спокойствия.
Он нашел свой дом вблизи монастыря, на низком берегу реки, что поросла соснами. Там его изба, перевезенная туда лет десять назад, крепко стояла на новом месте – в музее. Ее облили какими-то химическими жидкостями для консервации, но Знахарь быстро удалил их из бревен. Все это время дом держался воспоминанием о нем, и никакая химия для этого не была нужна. Знахарь поселился в своей избе, и никого не удивляло, что вечерами, когда музей уже закрыт, там горит свет.
Посетители музея принимали его за смотрителя, а сотрудники отчего-то не задавались вопросом, кто живет внутри экспоната, к кому ходят такие странные гости, и почему среди гостей так частит молодой человек в форме пожарной охраны.

Но не один он навещал старика. Через месяц до него добрался и Колдун. Силы у колдуна было мало, но для самоутверждения он по дороге, сощурившись на солнце, превратил длинный свадебный поезд в свору волков – оскалив зубы, волки бились за стеклами остановившихся машин и горькая слюна заливала стекла изнутри.
Теперь Знахарь и Колдун сидели друг напротив друга. Знахарь поставил чайник на огонь – для себя, он знал, что Колдун не выпьет ни капли в его доме и не съест в нем ни крошки.
- Зачем тебе это? Ты же не любишь людей. Помнишь, как они убивали тебя – глупо, навалившись кучей, содрогаясь от жадности и страха? А, помнишь, как тебя хотели повесить еще раньше, в Новгороде?
- Не люблю, - согласился Знахарь миролюбиво.
- Люди отвратительны. А теперь, когда отменили Бога, они отвратительны вдвойне. Они перестали соблюдать посты, но губы их лоснятся в праздники. На самом деле, они отменили не Бога, а страх перед ним. Меня позвали камлать среди стекла и бетона, в денежном месте, и в дверях я столкнулся со священником. Он освящал этот дом, а я пришел в него камлать – и нас позвали не по ошибке. Нас позвали обоих для верности, как рассовывают яйца в разные корзины. На всех убийцах, что я видел живыми и мертвыми, были кресты, а вот на сыщиках – отнюдь не всех. Кого ты будешь лечить?
- Да все равно кого. Не надо строить из нашей драки битву добра со злом – мы деремся, потому что деремся. Потому что ты мне не нравишься, а не оттого, что я не могу забыть чумных детей, что стонали в канаве у моего дома. Что нам кресты – тебе и мне? Мы живем в другом мире – он нехорош, да и людской не сахар.

Колдун не выдержал первым – он занес руку для удара, но с полки сорвался горшок и сам собой наделся на кулак. Старый дом помогал Знахарю, и легкой черной тенью Колдун скользнул к выходу. 
Знахарь вышел за ним следом, в круг света полной луны, на залитую белым дорожку музея-заповедника.
- А может, давай, на кулачках, как прежде?
Колдун не ответил, и быстро взмахнув рукой, бросил горсть припасенного песка в лицо противнику. Но песчинки замерли в воздухе как облако мошек над чистой водой. Каждая из них приплясывала на месте, а Знахарь любовался на этот танец.
- Лучше на кулачках, - повторил Знахарь, - а то ты и так похож на шахматиста, схватившегося за нож. Но лучше оставить все как было, следующим поколениям. Мы с тобой как тень и свет, не можем друг без друга. Но лучше мы будем ненавидеть на расстоянии.
- Ты же знаешь, что твой внук убил моих детей. Он отомстил за тебя, но я все равно пришел.
- Какие глупости, зачем ему мстить? Он был лишь зеркалом, отражением своих врагов. Ты опять все путаешь, и знаешь отчего? Ты слишком серьезно к себе относишься – ведь нет битвы добра и зла, а есть тысячи  мелких комариных столкновений. 
Колдуны расплодились как тараканы, и оказались так же уязвимы как люди. Отмененный Бог смотрит на нас из-за туч, восточные знахари смешались с европейскими врачами, началось новое переселение народов – а ты говоришь о нашей вражде, драке двух стариков, что были мертвы много лет… Под небом хватит места всем – а ты все суетишься. Хороший дом на бульваре, достаток, внучка – что еще нужно, чтобы встретить старость?..
- Хотя, конечно (он улыбнулся), спина болит у меня до сих пор.

Вокруг них уже потрескивал от напряжения воздух. Смеркалось, тени от деревьев легли в стороны от двух стариков, как от костра. Кроты залезли обратно в свои норы, и, свернувшись, стали ждать  исхода.
Удивленная ночная птица, проснувшись, косила на них глазом-бусинкой. Она возмущенно пропела свое «Плют-плют-плют», но жесткий удар воздуха сбил ее с ветки. Замертво, с деревянным стуком, она свалилась на землю.
Пространство вокруг двух стариков вихрилось, трава полегла, и листву рвало с деревьев.
Знахарь был задумчив, Колдун порывист – и тени от их движений пробегали по высоким деревьям.
Начинался ураган, воздух бил Знахаря в грудь, и, чтобы выиграть время, повторил чужой прием. Он кинул в Колдуна, тем, что нашлось в кармане – табаком, крошками и баночкой вьетнамской мази. Она-то и попала Колдуну в глаз.
Колдун оступился и припал на одно колено.
Воронка, сплетенная из вихрей, начала ощупывать ноги Колдуна, его спину, трепать волосы, вот уже ее тонкий жгут принялся рвать на нем одежду. Колдун не удержался и руку его, вывернув, засосало внутрь. Тело выгнулось и скрылось внутри дергающегося воздушного пузыря.
Огромным шаром поднялось то, что было Колдуном вверх, шар по пути сломал и всосал в себя дерево, и, наконец, покинул поляну. Первым на его пути пришелся монастырь. С грохотом промялись купола, и, как птицы, полетели по воздуху кресты. Ураган, ломая деревья и срывая крыши, двинулся на Восток, к городу.
Внутри этого шара крутилось все содержимое тайных карманов колдуна – щетинки и шерстинки, щепочки и булавки. Колдун заговорил их давным-давно на то, чтобы поражать самое ценное для людей: куски резаной бумаги. Больше всего этой ценной разноцветной бумаги было в этом большом городе к востоку от монастыря. Теперь деньги должны превратится в прах и пыль, и никто не сможет этому помешать. Заплачут вдовы, порушатся судьбы, повалится из окон обезумевший офисный народ. 
Знахарь только улыбался, прочитав все это на лице исчезнувшего Колдуна. Сколько Знахарь видел смутных времен, сколько гнал ветер по улицам деревень и городов мусор и пыль, да жизнь продолжалась. Ему нисколько не было жаль людей, которых схватит скоро за горло отчаяние, потому что они заслуживали этого не меньше и не больше, чем поломанные деревья.
А кончится эта напасть, придет другая. Ураган придет с Запада, поворотится, и придет с Востока, все вернется в колдовской круг, потому что жизнь вечна.
Знахарь подобрал мертвую ночную птицу и поглядел в ее глаза, покрытые желтой пленкой. Он быстро дунул ей в клюв, и вдохнул обратно суетливую птичью жизнь. Потом он повесил птицу обратно на сук, как влажное полотенце. 
Он вздохнул и оглянулся - где-то сейчас несся на пожарной машине его внук, чтобы унять искры из оборванных проводов.
В доме запел свою свистящую песню чайник, и Знахарь пошел внутрь.