«Волчья яма»

Холмы, как солдаты, окруженные лесом, жмутся друг к другу. По вершинам и склонам «рассыпались» темные, покосившиеся дома. Деревня Гадыши: дорога в колдобинах; кривые, щербатые заборы. За последние сто лет здесь мало что изменилось. Только выстроилась линейка электрических столбов, да кое где из треугольных крыш выросли мачты с пауками телевизионных антенн на верхушках. А так все по-прежнему. Запустение и беднота. При царе, при коммунистах… и при демократах. Никому из жителей Гадышей и детям их не видать успеха и богатства в жизни…
Вечерело. Солнце опустилось к горизонту и мягко грело складчатые бока изб. В прозрачном воздухе кружились птицы и мошкара. По холмам гулял легкий ветерок.
На лужайке перед домой на краю деревни играли в мяч дети – трое пацанов и одна девочка. Возбужденные, радостные, носились без устали и с силой били мячом в глухую бревенчатую стену. Самому старшему из них не больше десяти.
- У, бесы! Дом пожалейте! – закричал дед Борис. 
Чуть поодаль, около сарая-дровяника сидели на лавке и наблюдали за детьми трое. Дед Борис – старый коротышка, с большим, мясистым носом над лохматыми усами и бородой, крепкий, несмотря на то, что жил еще при царе Горохе. Его сын, Андрей Борисович, - худой, с выступающими скулами, острым подбородком, с испещренным морщинами лбом и глазами испытавшего многое человека. А третий – Саша, племянник Андрея Борисовича, тридцатилетний светлокудрый мужик с голубыми глазами в обрамлении длинных, на зависть любой девушке, ресниц.
- У, мать вашу коромыслом! – снова крикнул ребятам дед. – Вам-то что: кончится лето - и уедете себе в Питер. А мне где жить?
Старший из детей, Данька, Сашин племянник, взял мяч подмышку и вальяжно зашагал к мужикам. Остальные потянулись следом.
Данька знал: его прадед – беззлобный старик. Ну и что, что кричал? Подумаешь. Он всегда так: поругается, а уже через минуту улыбается в бороду и зовет поболтать о чем-нибудь. Быстро отходит. Вот Данька и не испугался подойти, чтобы задать один очень важный вопрос. Но сразу спросить не решился, просто молча встал рядом. Малышня застыла позади; раскрыв рты, смотрела то на взрослых, то на Даньку.
Мужики тоже молчали, ждали, что дети скажут…
Первым заговорил Андрей Борисович. Обратился к внуку:
- Ну, чего тебе?
Парень взял мяч в руки, стукнул им об землю, потом еще раз, и спросил:
- А правда, что Окуловы наши враги?
Лица у мужиков вытянулись. У прадеда даже морщин меньше стало: растянулась кожа вокруг глаз, как меха гармони на вздохе… И тут же собралась, как на выдохе.
- Правда, дорогой мой, - сказал он.
- А почему? – голос у Даньки дрогнул.
Андрей Борисович и Саша отвели глаза: пусть дед Борис говорит.
- Прокляли они нас, - отвечал тот.
- Как прокляли? Зачем?
- Как-как, знамо как – словами. «Век вам в грязи копаться и червями питаться», - так они сказали.
- За что?!
- Ну, много было причин. Они у себя в Окуловке всегда богатствовали, и от этого по-лишнему затевали. Ну а нам не до жиру, быть бы живу. Отец мой, так тот говорил, били нас часто. Они ведь сытые, здоровые, обухом не прошибешь. А там революция. Озлобились все друг на друга. Щекотать стали Окуловку. Мы - в первую очередь. Вот и дошло дело до колдовства.
- Колдовства?! – воскликнули дети.
- Да. Раньше в округе ведь в каждой деревне по колдуну было. Только что они могли? А в революцию столько худа на свет божий выбралось, что стали сбываться проклятья.
- И что с нами теперь будет? – спросил Данька, смотря на прадеда широко распахнутыми глазами.
- А что будет? Вроде живем – не помираем.
- А проклятие?
Старик усмехнулся.
- Не всем же пузачами ходить. Знаешь, как говорят: богатство спеси сродни. Богатому не спится: он вора боится.
- Только запомните, - заговорил вдруг Андрей Борисович, играя желваками, - пока ходит по земле хоть один Окулов, не видать нам ни счастья, ни покоя!
- Ну хватит! – тут же вмешался Саша. – Идите-ка в дом, помогите там.
Дети запротестовали, но мужики, уже дружно, погнали их вон, а оставшись втроем, немного помолчали, размышляя каждый на свой лад. Дед Борис – о том, чего не сказал правнукам... Что ж, узнают в свое время. Услышат – если еще не слышали – про гадышевского колдуна, который сразу понял, что не останутся пустыми слова Окуловых. В ответ разжег он в родственниках огонь ненависти. И, пользуясь пламенем этого мощного чувства, дал силу другому проклятию: «А вы, собаки, всякой костью давиться будете. И чем кость больше, тем быстрее она у вас поперек горла встанет». С тех пор Гадышевы удачу поймать не могли, а Окуловы, умеющие запросто схватить ее за хвост, не в силах были удержать, и чем выше поднимались, тем скорее и больнее – иногда до смерти – падали.
Андрей Борисович думал о деле, ради которого они с Сашей приехали в деревню… И замыслила же его сестра, Сашкина мать, предприятие! Столкнуть сына с Гришкой Окуловым! Санька, конечно, крепок, только «не в том месте». Дух в нем силен, но не туда направлен. Все как сосунок какой-то - о возвышенном мечтает. О добре говорит, призывает к справедливости. И упрям же! Всех достал своими проповедями: с половиной родственников рассорился, другая половина бежит от него, как от огня. И не дурак вроде. «Все это потому, что жизнь его не долбала», - подумал Андрей Борисович, вспоминая про собственные беды… Вот недавно, три месяца назад,  Андрей Борисович трамваем задавил человека насмерть. Вины его не было. Медленно, на зеленый, тронул вагон, разгоняя громким звонком пешеходов с путей на разделительной полосе. Народ уже расступился, никто не шел, не бежал, и вдруг из толпы, словно слепой, вышел мужик. Прямо перед носом. Мгновение – и мужик исчез под брюхом. А между фарами трамвая, оказывается, были разбиты куриные яйца. Как пить дать, накатанные на сглаз Окуловыми… Вспомнилась Андрею Борисовичу и прошлая зима, перед самым Новым Годом, когда он подрабатывал, чтобы купить мяса к празднику. В двадцатиградусный мороз копали с мужиками траншею для водопроводных труб. Та еще была работенка! Пальцы окоченели, из носа текло; устали как собаки, но продолжали ковырять промерзшую землю. Хотелось бросить лом и послать все к чертовой матери, но «долг не пущал». А работали рядом с баней. И вот видят: вываливаются оттуда трое молодых парней. Горячие, красномордые, веселые. Не переставая ржать, рассаживаются по крутым иномаркам и укатывают прочь. Вот всю жизнь так: горбатишься, жилы рвешь – и все для того, чтобы только кусок хлеба заработать, а другие…
Светлокудрый Саша думал о том, что и его дети будут расти в ненависти. Как и он когда-то, как братья, а до них отцы и деды. И какой раз повторял себе: «Ненависть эта ничего не даст». Она ведет их по плохой дороге, а в конце – тупик. Проклятье Окуловых – это еще полбеды. Люди прокляты чертом, который заразил их способностью ненавидеть. Вот настоящая беда! вот проклятье! Избавиться от него в сотню раз сложнее. Но слова… слова бесполезны, они ничего не значат. Мать правильно говорит: нужно что-то делать. Свою правоту нужно доказывать результатом. Добиться уважения окружающих, заслужить доверие. Тогда к тебе прислушаются, тогда поймут. «И я сделаю это, – с упорством твердил себе Саша. – Войду в логово зверя. Покажу, какая у добра сила!»
- Значит, хотите, чтобы я вам помог порошок сделать? – сказал вдруг дед Борис, решив продолжить прерванный разговор.
- Да, дед, нужно, - быстро ответил дядька Андрей.
- Оно, конечно, можно. Не по смерть сходить, - почесывая бороду, задумчиво произнес старик; и вдруг замер, внимательно глянул на Сашу и спросил: - А справишься, паря?
Тот ответил не раздумывая, спокойно:
- Справлюсь.
- Уверен? Это хорошо. Попадешь в навь – ничего у тебя с собой не будет: ни рубля, ни полгривны, ни костей, ни мяса. Только дух твой останется. Против Гришкиного. Оно, конечно, можно и отсидеться. Не высовываться. Только зачем тогда огород городить? Вот и слушай. То, что Гришке будет снится, изменяй аккуратно, незаметно. Поймет он, что ты в его нави – потеряешь последнее над ним преимущество, в открытую придется сражаться. Будете друг перед другом, как море перед небом. Под кустом не укроешься, за деревом не спрячешься. А дрогнешь духом – сожрет тебя в один миг и не подавится. Помни, смерть в нави – это смерть и в яви. Поэтому не торопись, осмотрись сначала. Ночь у тебя будет. Там она – как здесь неделя. 
Ослабь его, сбей с толку, выбей почву из-под ног. Тогда и бери тепленьким. А если сразу лезть – так и в навь ходить не надо. Лучше уж здесь напасть. Мы это как средство для сокрытия деяний не используем. Себе дороже. Был бы еще дурачок какой. С дурачком легко справиться. Запрягай да поезжай. А Гришка – крепкий орешек. Пусть не самый крутой из Окуловых, но все равно черт «прожженный». Хотя, конечно, баламутливый очень. Ну, это тебе только на руку. Правильно его выбрали… Вот я и говорю: хитренько ловушки расставляй. Приснится ему, скажем, купание – в воронку или стремнину его увлеки, баба если – так ты в ведьму ее преврати. Доведи его до белого каленья. Может, и делать больше ничего не понадобится. Сам душу как на подносе выложит.
Дед Борис замолчал. Посмотрел куда-то вдаль, и, словно не вернувшись оттуда мыслью, как не от себя, добавил:
- Жизнь его забирать не обязательно. Лишишь ума – и то хорошо. Для нас это одно и то же. Одинаково их ослабит. Значит, и сила проклятья станет меньше.
Саша склонил голову. Между бровями прочертились две складки. Стали бы родственники помогать, если бы знали, что не собирается он причинять Окулову вред? А хочет попытаться злого, жесткого врага сделать лучше. Показать ему красоту и пользу добра. Ведь только так можно избавиться от проклятья. Другого пути нет. Иначе вражда никогда не прекратится, и проклятья не развеются. Только примирение спасет обе семьи! И если не он начнет этот путь, то кто?
Взор его просветлел, морщины разгладились.
- Я понял, дед. Спасибо, - воодушевленно сказал он. – Вот увидите, я спасу нашу семью!
Дядька Андрей скривился от этих слов. Посмотрел на племянника и подумал: «Какой же все-таки наивный дурак наш Сашка. Может, не права сестра, что решила подвернуть его этому испытанию?»

***

Недалеко от Александровского сада, от Адмиралтейства, в одном из проходных дворов на Гороховой улице разместился ресторан «Охотничий домик». Во двор ведет арка. Через нее прямо с дороги можно увидеть мраморные парапеты, кадки с цветами и аккуратное деревянное крыльцо – вход в ресторан. Но редкий гость проходит через арку. Многочисленные пешеходы идут мимо; каждый день сотни машин проезжают по Гороховой, не останавливаясь. Кажется, два шага нужно сделать, чтобы сюда попасть, но многие не смогут себе этого позволить и за всю жизнь. Цены здесь заоблачные. За короткий вечер какой-нибудь работяга оставил бы месячную зарплату.
И все-таки ресторан процветает. Вот, на тротуаре оставлена дорогая машина. Ее владелец обедает в «Охотничьем домике»…
Григорий Окулов – молодой, загорелый, крепкий, в дорогом заграничном костюме – сидел в одиночестве за дубовым столом, подняв бокал с Павильон Руж дю Шато Марго. Медленно отпивал элитного французского вина, слегка улыбался и смотрел на чучело волка в углу зала. Зверь присел всеми лапами и оскалился - так, что клыки обнажились на полную длину.
Григорию здесь нравилось: зверь этот, другие чучела, дубовые столы, потолок из грубых, покрытых темным лаком брусьев, антикварные ружья на стенах. Охота для Григория – не просто развлечение. Это принцип, по которому надо жить. С азартом, с силою, но, главное, с умом брать все лучшее. Уметь бороться, никогда не опускать рук, знать себе цену. Четко видеть цель – и стремиться к ней… У Окулова была цель. Уехать за границу, торговать там с нужными людьми, которые прекрасно знают, почем нужно продать и почем купить, чтобы честно – то есть не нарушая никаких юридических законов – зарабатывать на порядок больше, чем сейчас. Конечно, фуры с запчастями, которые Окулов вывозит с завода, дают хороший доход. Но есть опасность быть пойманным. Пускай он не работает на заводе, а его фирма оформлена на подставное лицо. Но все-таки Григорий участвует в краже. Значит, может погореть. Тем более - над ним гадышевское проклятье. А за границей он избавиться от всех неприятностей: и от проклятья, и от криминальных дел…
Когда Окулов закончил обедать и вышел из ресторана, его окликнули. Со стороны второй арки, которая ведет в следующий двор, подошли Андрей Борисович и Саша. Григорий сразу узнал старшего Гадышева. Зашевелились на затылке волосы, сжались кулаки. Но их двое. Может, лучше отступить? Рвануть на Гороховую, к машине? Нет, не дождутся! Да и не станут они нападать. Зачем тогда окликали - навалились бы сзади. Значит, им нужно что-то другое.
Окулов прищурился, ухмыльнулся.
- Гадыши, гадыши, не пошли бы вы в шиши, - с нарочитой наглостью прочитал он знакомый с детства стишок.
Мужики встали рядом. На Саше была плотная полосатая рубаха, заправленная в джинсы, на ногах – кроссовки. На дядьке: потертый пиджак, брюки из грубой ткани и поношенные туфли. Как все-таки заметна разница! В свете роскоши сильнее бросается в глаза тлен бедности.
- Что скажете, голь дворовая? – все с той же ухмылкой спросил Григорий.
- Скажем, что надо, новый русский, - скопировав у Окулова мину, ответил Андрей Борисович.
В руках он держал сумку-авоську, которая делала его еще проще, еще беднее.
Нет, что-то они затеяли. Вон, молодой встал сбоку, в каком-нибудь метре, широко расставил ноги, глаза блестят, как у охотника. А дядька… дядька вытащил из сумки банку из-под кофе, снял крышку. Что там? Порошок какой-то серый.
Ухмылка сошла с лица Григория. Понял он, что Гадышевы собрались-таки напасть прямо сейчас. Дернулся, но еще раньше Саша подшагнул к нему и обхватил двумя руками. Окулов стал вырываться. Андрей Борисович опрокинул банку на головы борющихся. На несколько секунд легкое, серое облако скрыло их выше плеч, а потом исчезло без следа. Саша ослабил хватку. Григорий вырвался и оттолкнул его. Ударил в лицо дядьку. Старший Гадышев сел на землю, потекла кровь.
- Су-у-уки, что сделали?! – изменившись в лице, закричал Григорий. – Ну?!
Андрей Борисович медленно поднялся. Исподлобья посмотрел на Окулова и ухмыльнулся, обнажив окровавленные зубы.
Нет, дядька ничего не скажет! А второй? Стоит прямо, голову высоко поднял и плечи расправил. Голубые глаза блестят, как у пьяного.
«Этот тоже наглотался, - подумал Григорий и немного успокоился. – Не отравили – и то хорошо… Нужно поговорить с бабкой». Он отряхнулся,  потом плюнул в дядьку Андрея, быстро прочитал заговор на порчу и пошел со двора…
Сзади его «Ауди» Гадышевы, как паршивый хвост, приставили свою «копейку». Увидев машины рядом, Окулов совсем успокоился. «Век вам в грязи копаться, - повторил он старое проклятье, уверенный в силе предков и в своей силе. – Бабка что-нибудь придумает».
Через полминуты Григорий вырулил на дорогу и поехал в сторону Адмиралтейства…

***

Темно. Заиграла музыка. Басы набрали силу. Били в грудь. Бум! бум! бум! Засверкали лампы цветомузыки, завертелись веера лучей. Вспышки света стали выхватывать из темноты ритмично движущиеся тела.
Григорий сидел в баре, пил мартини и глядел на танцующих. «А народу-то сегодня много, - думал он. – Девчонки зажигают во весь рост». Взгляд его скользил по толпе в поисках одной – самой лучшей. Да только много ли увидишь издали. Под лежачий камень вода не течет. Нужно идти на танцпол.
Окулов поднялся… Эй, девчонки, красавец идет! Правильные черты лица, аккуратно уложенные волосы, спортивная фигура. И за словом в карман не полезет. Плюс роскошная машина на стоянке. Это значит, домой он вернется не один.
Вон там классная девчонка! Черные волосы, вьющиеся по всей длине, открытые плечи, обнаженная талия. Топик и юбка обтягивают упругое молодое тело. Эта девушка точно для него.
Григорий приблизился к ней, потанцевал рядом. Она развернулась в его сторону. Как же хорошо она движется! Энергично, сексуально! И как внимательно смотрит в глаза и улыбается!
- Привет, - крикнул Окулов поверх грома музыки. – Меня зовут Григорий. А тебя?
- Елена, - ответила девушка.
Голос у нее был звонкий, совсем юный.
- Хочу угостить тебя. Согласна?
Лена засмеялась:
- Давай еще потанцуем. А потом выпьем чего-нибудь.
- Конечно… Любишь танцы? - Григорию приходилось кричать.
- Люблю. Танцы, музыку, свет, людей.
- Всех? – воскликнул Окулов.
Ее слова он понял по-своему. Думая о сексе, решил, что она имеет ввиду парней. Дорога открыта!
- Всех, - ответила Лена. – Старых, молодых, маленьких, больших, красивых и не очень, бедных, богатых…
«Вот это да!» - подумал Окулов.
- … мужчин, женщин, детей, старух, стариков, - продолжала она. – Жизнь так прекрасна и так хрупка. К ней нужно относиться с любовью, с нежностью и вниманием. Иначе ее очень легко разрушить. Многие этого не понимают. Топчут жизнь… как цветы. Потом… смотрят – а вокруг… пустыня.
Последние слова она договаривала с трудом. Дыхание сбилось. Но Лена и не думала останавливаться: еще сильнее махала руками, еще быстрее, глубже, сексуальнее изгибалась. Но на какое-то время Григорий перестал это видеть. Так удивился ее словам, что опустил руки и замер. Спросил:
- Ты это серьезно?
- Да.
Окулов начал пританцовывать, но не активно, без души.
- Что, и неудачников всяких любишь? слабаков?
- А за что их не любить?
- Как за что? – закричал Григорий, стараясь перебороть шум. – За безделье, за бездарность, за безответственность! Поверь мне, они недостойны любви. Я таких знаю. Палец о палец ударить не хотят. Только и жалуются. На все подряд. Мечтают о красивой жизни, но ничего не желают делать. Как идиоты, пускают слюни на дорогие вещи. И что? Создают свой бизнес? учатся? Самое большое, на что они способны – это вложить деньги в «МММ». Леня Голубков – предел мечтаний! Сидят на кухнях и ждут, когда пойдет золотой дождь. Не понимают, дураки, что не сегодня - завтра эта пирамида рухнет. Вот увидишь, как эти болваны выбегут на улицу и будут жаловаться. И требовать, чтобы им вернули деньги! Денег не получат! И опять рванут к Останкино!
Он уже почти не танцевал. Практически стоял на месте, наклонившись к Лене, и выкрикивал каждое слово.
- Так все-таки, за что их не любить?
Странное дело – когда говорила она, музыка как будто становилась потише.
- За то, что они отравляют жизнь и себе, и другим. За то, что глупые и слабые. Сами валятся в пропасть, и тащат вместе с собой остальных.
- Люди слабы, - сказала Лена и кивнула.
И с этой фразы каждое ее слово повторялось голосом из динамиков. Не очень громким, но все-таки отчетливым, чтобы Окулов понял - вместе с Леной с ним говорит кто-то еще. И еще как будто изменилось освещение: глаза у девушки заметно посветлели, словно поменяли цвет с карего на голубой.
- Люди слабые и уязвимые, - говорила она. - Но они не сами падают в пропасть, их туда сбрасывают!.. Да, они очень легко поддаются любому давлению… Ты сильный. Но насколько?.. Ты можешь сопротивляться этому давлению. Но хватит ли тебя на большее? Чтобы бороться с теми, кто его создает, а?.. Ты видишь зло и обман. Но есть ли у тебя мужество выступить против?
Говоря все это, Лена продолжала танцевать. Словно речь шла о каком-нибудь пустяке, пустой безделушке.
От игр звука, света и слов у Григория закружилась голова.
- Что за черт! – воскликнул он.
И тут же стало тихо и темно. С трудом удавалось разглядеть очертания людей рядом… Что, вечер закончился? Почему такая пауза?
Какое-то освещение все-таки осталось. Когда глаза привыкли к нему, Окулов увидел, что Лена выбирается наружу. То есть не сказала ему ни слова, развернулась и уходит прочь! Григорий поспешил за ней…
Она покидала его! Оставила позади танцпол, прошла мимо колонн, светящихся неоновыми полосками, и приближалась к двери, ведущей из зала. Григорий догнал ее около выхода. Схватил за руку.
- Постой, - попросил он.
Лена глянула на него снизу вверх огромными карими глазами… Какая же она красивая! Какое прекрасное лицо, какая потрясающая фигура!
- Возвышаться над слабыми – не значит быть сильным, - сказала Лена. – Настоящая сила проявляется только в кругу равных.
Ему не хотелось даже пытаться размышлять над ее словами. Вместо этого Окулов привлек девушку к себе и поцеловал. И ее поведение, глупости, которые она говорила, перестали иметь значение. Лена страстно ответила на поцелуй. Обняла за шею и... Какая она, оказывается! Засунула язык в рот! Гладила по волосам, спине!
В зале снова загремела музыка, засверкали цветные лампы, забегали световые лучи. Она отстранилась, страстно посмотрела на Григория. Потом схватила его за руку, быстро проговорила: «Пойдем», - и повлекла за собой. Оказывается, дверь, около которой они стояли, вела не наружу, а во внутренние помещения клуба. Окулов удивился, когда увидел за ней обычный гостиничный коридор с рядами номеров справа и слева. На стенах висели круглые плафоны, пол застилала ковровая дорожка. Девушка завела Григория в одну из комнат. В центре стояла разобранная двуспальная кровать. Лена подвела туда Окулова, и только теперь отпустила руку. Отступила на шаг и внимательно посмотрела на Григория. Глаза ее горели… Оба возбужденно дышали. Она схватилась за его футболку и дернула на себя. Одежда слетела с Окулова, как осенний лист с ветки. Вся! И футболка, и брюки, и трусы. Толчком в грудь девушка усадила его на кровать. Подошла вплотную. Линия обнаженной кожи между топиком и юбкой оказалась так близко, что Григорий ощутил ее тепло. Испытав яркий приступ возбуждения, он с силой обхватил тонкую талию. Почувствовал под руками упругие мышцы. И вдруг пальцы погрузились в ее плоть, как в тесто! Девушка вскрикнула. Окулов попытался освободиться, но не смог этого сделать. Увяз, словно в илистом дне. Он застонал и отчаянно, изо всех сил стал тянуть руки в стороны. И буквально выдернул из тела девушки окровавленные пальцы.
- Ты что делаешь?! – воскликнула Лена. – Полегче!
В ее голосе, кажется, не было испуга - только возмущение.
- Я понимаю, что ты сильный, – ругалась девушка, – но я-то не такая! Я же тебе говорила, люди – хрупкие создания! Я не исключение, понял!.. Поосторожней нужно!
Страх. Удивление. Григорий не знал, что и думать. Случившееся не поддавалось осмыслению. Вот он, голый, сидит на кровати, подняв руки… смотрит на них, на Лену… все в крови… из ран на ее животе текут красные струйки. Как такое может быть?
- Ну ладно, - сказала она уже без крика. – Расслабься. Ты просто слишком возбудился. - Она улыбнулась. - Я сейчас приведу себя в порядок, и мы пойдем чего-нибудь перекусим.
Лена погладила его по щеке. Потом развернулась и пошла к выходу.
Григорий вскочил с кровати и побежал за ней.
- Подожди! Как ты… что…
Он не находил слов. Лена, продолжая идти, на секунду обернулась и снова ободряющее улыбнулась. Окулов остановил бы ее, но не посмел прикоснуться к девушке окровавленными руками. Когда она переступила порог, Григорий притормозил. Надо одеться. Вся комната была перед ним как на ладони. Но где одежда? Футболка, брюки и даже трусы исчезли без следа. 
На несколько мгновений Окулов остался в комнате один… Нет, он не мог отпустить ее... Наплевав на стыд, он выскочил за Леной в коридор.
- Подожди, – попросил Григорий.
Но она словно и не слышала.
Окулов догнал Лену:
- Тебе не больно? Может быть, нужно вызвать врача? Давай я отвезу тебя в больницу!
Метрах в десяти от их номера оказался туалет. Девушка зашла туда. Прежде чем захлопнуть дверь перед носом Окулова, сказала с улыбкой:
- Со мной все в порядке. Не переживай. Я буду через пару минут. Иди назад, пока кто-нибудь тебя не увидел.
Скоро послышался шум воды. Стоять здесь и ждать было бессмысленно. Но Григорию не хотелось возвращаться. Он медлил… Пока в коридоре не появилась уборщица. Полноватая женщина, лет сорока, в синем халате, несла швабру и ведро.
Откуда она взялась? Только что не было, а теперь уже совсем рядом. Окулов согнулся, прикрыл срам ладонями. Женщина, по-видимому, страдала близорукостью, потому что сумела разглядеть Григория только поравнявшись с туалетом. Он даже подумал, что уборщица минует его без эксцессов. Но нет! Шла спокойно – и вдруг шарахнулась в сторону, разбросав вещи по полу.
- А-а-а! – закричала она; набрала воздуху, и снова, еще сильнее: - А-а-а! А-а-а!.. Идиот! Придурок! Гопник! Наркоман!
Григорий сначала пытался что-то сказать, как-то успокоить, но после «наркомана» в нем взыграла гордость. Он выпрямился, непроизвольно разведя руки в стороны, и сказал:
- Ты что, дура, с дуба рухнула! Какой я тебе наркоман!
Это было ошибкой. Уборщица увидела измазанные в крови пальцы и гениталии. Закричала так сильно, так пронзительно, что Окулов отшатнулся. Про такой крик говорят: разбудит и мертвого. Хорошо, что все быстро закончилось: женщина лишилась чувств и упала на пол рядом с ведром.
Григорий пулей полетел по коридору. Забежал в комнату. Захлопнул дверь… Сильно, до боли в груди колотилось сердце. Тряслись руки. Спросить его – он бы и не вспомнил, когда еще испытывал подобное. Даже во время первого своего дела с запчастями не чувствовал такого страха… Убраться, убраться отсюда поскорей! Но как? Не пойдешь же голым!.. Он забрался с ногами на кровать, залез под одеяло... Ничего тут не поделаешь. Остается только ждать.
Окулов закрыл глаза…

***

Григорий шумно выдохнул и открыл глаза. Волны необъяснимой тревоги, как хлипкую лодку раскачивающие его из стороны в сторону, начали затухать и скоро совсем исчезли. Что это такое было? Ладно, не важно…
Он сидел у Вячеслава Таранникова. Этот заводской управленец имел право выписывать пропуска «без досмотра», по которым с территории вывозили запчасти. Невысокий, кудрявый, с тонким голосом, мужик средних лет, он даже немного нравился Окулову своей рассудительностью и умением быстро принимать решения. Виделись они редко, в основном по делу. Как и сегодня: с завода должна была уйти фура. Кроме того, Григорий привез деньги. Четыре тугих пачки лежали в портфеле.
Из приоткрытого окна доносился гул работающего завода. Жалюзи покачивались и негромко постукивали по импортному радиатору. На подоконнике стоял японский приемник и едва слышно пел про «зайку мою». Вентилятор монотонно вертел головой из стороны в сторону и шелестел лопатками. В кабинете пахло хорошим заварным кофе. Таранников не скупился на качественное угощение для «дорогих» гостей. Миниатюрные чашечки на фарфоровых блюдцах отражались в черной полировке стола. Перед Вячеславом, в окружении бумаг и телефонов, рядом с помещенной в рамку фотографией жены и дочки, стояла бутылка коньяка, которого он добавил в кофе себе и Григорию.
- Зайка моя, - пропел Таранников вслед за приемником… – Клоуны. Всю страну насмешили. Жениться им захотелось.
- Да уж, - согласился Окулов.
- Оно, конечно, понятно, - продолжил управленец, - каждый ищет своего счастья. Как и мы с тобой. Но это же чистый эпатаж! Только чтобы внимание привлечь. Какая тут любовь? При такой-то разнице в возрасте… А вообще, я их не осуждаю. Тала-а-анты! Знают свое дело! Без них мы бы пропали!
- Не думаю.
- Э-э-э, тут ты ошибаешься. Если бы они не отвлекали народ, нас бы давно с дерьмом съели. У нас на заводе задолженность по зарплате девять месяцев. А мы себе коттеджи строим и машины новые покупаем. Шила в мешке не утаишь! Работяги все знают. Если бы не всякие Пугачевы с Киркоровыми, нам бы уже десять раз ноги и руки повыдергали.
И Вячеслав засмеялся. Так искренне, словно нарисованная перспектива действительно была очень веселой.
Григорий поддержал его негромким смехом, но все-таки возразил:
- Я на вашем заводе не работаю. И никому ничего не должен. Так что на настроение ваших мужиков мне наплевать.
- Везет, - ответил Таранников. – Не то, что мне. Только как я тебе буду пропуска выписывать, без рук-то?
И захохотал еще громче…
Сильный порыв ветра звонко ударил полосками жалюзи по радиатору. Опрокинулась рамка с фотографией. Вячеслав взял ее и стал смотреть на жену и дочку. Выступившие от смеха слезы застилали глаза.
Перестал вращаться, затих вентилятор.
Мало-помалу, улыбка сошла с лица Таранникова. Он крепко сжал рамку в руке и не отводил от нее взгляда. Через несколько секунд уже хмурился.
Окулов удивился такой перемене. Сидел молча, не находя, что сказать.
- Как мы можем такое делать? – вдруг тихо произнес Вячеслав.
Григорий заерзал на стуле.
- Ты о чем?
- Мы разрушаем свою жизнь, - сказал Таранников, и голос его стал громче, насыщенее. – Более того, мы разрушаем жизнь своих детей. Все гадим, гадим и гадим. Обманываем других, а себя – в первую очередь. Деньги? Они не дают счастья. Только требуют все новых и новых жертв. Деньги – это болото. Наступил – и сразу погружаешься. Тонешь. Но главное – топишь свою душу. Выбраться невозможно. А если и выберешься – вся душа испачкана навозной жижей… Наш успех – всегда чья-то боль. Наше удовольствие – чьи-то слезы… И ни одного светлого, спокойного дня. Ни одного выходного, чтобы отдохнуть. Всегда суровые будни, напряжение, страх… Ты-то еще помоложе, покрепче. Тебя еще не коснулось. Но ждать долго не придется. А я больше не могу. Совесть, понимаешь. Хватит, хватит с меня этой грязи.
Окулова не пронял этот монолог. Наоборот, разозлил: понятно, куда Таранников клонит.
- Что ты хочешь этим сказать? – спросил он холодным тоном.
Вячеслав криво улыбнулся.
- Уходи, Гриша. Я не выпишу пропуска. И, пожалуйста, подумай, почему я делаю это. Почему человек, у которого все на мази, у которого теплое место и нигде не поддувает, чувствует себя глубоко несчастным… Может быть, мы выбрали неверный путь, приятель? Наша дорога ведет под гору, а не на нее. Мы скатываемся в ад, а не поднимаемся на небеса.
Пока Таранников выступал, Григорий был неподвижен. Когда тот замолчал, он откинулся назад. Положил руку на стол, постучал пальцами по полированной крышке. Окулов думал о деле, о серьезных людях, которые, как и он, имели здесь интерес. Наконец сказал:
- Мне насрать на твою совесть. И на то, что ты чувствуешь себя несчастным. Мы делаем бизнес. Каждый свою часть. И пока ты отвечаешь за что-то, обязан выполнять работу. Если бы от тебя ничего не зависело, ты мог бы катиться на все четыре стороны. Но, к сожалению, зависит. Поэтому ты дашь мне бумагу и сделаешь все, чтобы товар ушел.
- Нет, - ответил Вячеслав. – Иначе ты ничего не поймешь.
- Ты получаешь за это деньги! – крикнул Григорий.
Он схватил портфель, открыл его. Стал доставать пачки и бросать их в Таранникова.
- Вот, это твоя доля за прошлый раз! Ты всегда брал деньги! И до этого, и еще раньше! Так что выписывай пропуск!
Пачки отскакивали от Вячеслава и падали на пол. Он застыл в кресле. Сидел, расправив плечи, с рамкой в руке.
- Нет! – четко повторил он.
- Да! – мгновенно отозвался Окулов, вперив тяжелый взгляд в фотографию Таранниковых.
Стекло, которое ее прижимало, тут же лопнуло. Увидев это, Вячеслав задрожал. Тихий стон, как последнее дыхание, вырвался из его горла.
- Ты не посмеешь, - едва слышно сказал он.
- Я – нет. Другие – да, - медленно, с расстановкой проговорил Григорий.
Он уже понял, что добился своего. Сомнений не оставалось: Таранников сделает все, что нужно; еще будет умолять, чтобы никто не узнал об их разговоре. А прежние отношения? Наплевать на них! Управленец оказался из породы слабаков. Он не достоин уважения. Всего лишь еще одна мразь, на которую можно на время опереться – и оттолкнуться, чтобы идти дальше. Такие, как он, - земля, опора под ногами. Они ничего не создают, не совершают подвигов, живут в своей скорлупе, почти всегда неправы, потому что видят все через призму глупости и слабости. Жалеть Таранникова? Да никогда в жизни! Убрать его с дороги? Пусть еще хоть раз выкинет такой фортель - и треснет уже не стекло, а его голова.

***

…Григорий шел по следу охотника. Чувствовал: цель уже близка.
Кровь из раны капала на асфальт. Но боли не было. Только холодный гнев и животная жажда убийства… Это последний, больше никого не будет. Из того, что придумал Гадышев, ничего не останется. Как и его самого. Не по способностям замахнулся, ублюдок!..
Окулов ощутил силу еще там, у Таранникова. Когда взглядом разбил стекло. После этого становился только крепче, пьянея от собственного могущества. Все дурацкие попытки ублюдка сбить его с толку давали обратный эффект. Нет, тогда еще Григорий не знал о Гадышеве. А у того даже не получилось это использовать. Окуловых просто так не возьмешь!..
Охранники не захотели выпускать фуру с завода. Григорий кричал на них, тыкал мордой в пропуск, но ничто не помогало.
- Знаю я, как ты получил этот пропуск, - стал выступать один из охранников. – Сломал человека как веточку. Растоптал. И даже не оглянулся, не задумался. А стоило бы. Может, понял бы тогда, что творишь.
В ответ – удар. Григорий вложил в него всю ненависть к этому ничтожеству, посмевшему раскрыть рот. И охранник отлетел, словно сбитый машиной. Сила! Мощь!.. Окулов разбросал всех, кто встал у него на пути. А потом… потом новая победа. Его водитель, который во время драки стоял в стороне и с ужасом взирал на Григория, отказался ехать. Сказал:
- Я не поведу. Дела эти – за пределами человеческого. От дьявола. Не поведу я.
Окулов схватил его за грудки и хорошенько тряхнул. Привлек к себе и прорычал:
- Поведешь.
Подавить! Подчинить слабого!.. И тот послушался. Со страхом посмотрел в звериные глаза Окулова - и поспешил за руль. Ублюдок и здесь проиграл.
Потом за ними гнались. Четыре милицейские «пятерки» преследовали фуру. Менты кричали в рупор, стреляли по колесам, как в кино перепрыгивали с машины на машину, пытались залезть в кабину. Заставили съехать с городского шоссе на какой-то пустырь. Там, при повороте, прицеп соскользнул с дороги, фура стала задом сползать в глубокий овраг. Трус-водитель сразу же выпрыгнул. Григорий сел на его место. Вот тут-то и появился ублюдок, собственной персоной.
Ревел двигатель, бешено вращались колеса, раскидывая по сторонам камни и землю. К кабине подошел Гадышев.
- Что ты делаешь? – закричал он. – Одумайся! Машина упадет! Неужели ты и жизнь готов отдать за это?!
И протянул руку. Идиот.
Фура медленно катилась назад… Нет, нельзя было терять товар. Но ничего не получалось. Пришлось смириться. Окулов ухватился за Гадышева, и тот вытащил его наружу. Грузовик покатился вниз, несколько раз, с грохотом, перевернулся и, смятый, успокоился на дне оврага.
Все, приехали! Пропала партия! А ублюдок стоит, смотрит в глаза и чуть ли не улыбается! Григорий сильным ударом в грудь сбросил его под гору. Вслед за потерянными запчастями…
Расправиться с ментами оказалось сложнее. Они достали пистолеты. Но все-таки недооценили Окулова. Через минуту, весь в грязи и крови, он сел в «пятерку». Немного проехал, и тут на крышу машины упало что-то тяжелое. Конечно, это был ублюдок. Что ж, Григорий прокатил его! Выехал с пустыря и понесся по городским улицам. Шарахался из стороны в сторону, резко поворачивал, бился бортом о другие автомобили. Не давал Гадышеву головы поднять. Домчался до центра: Стрелка, Дворцовая, Гороховая. Поехал против движения… Тут Гадышев придумал очередную глупость. Вышла и встала поперек дороги девушка. Лена! Окулов увидел ее и вспомнил: «Мы встречались… Когда же? Вчера? Неделю назад? Какая разница! Ублюдок думает, что я остановлюсь?!»
«Пятерка» сбила девушку.
Черт! Куда? Григорий не удержал руль, поехал в сторону и врезался в припаркованный автомобиль. Гадышев улетел на тротуар.
Достать ублюдка! Окулов выскочил из машины, одним прыжком добрался до него и стал избивать… Забить! Забить до смерти! Убить!.. И тот закричал: «Не-е-ет!»
Нет! От крика, как от взрыва, пошла волна. Она далеко отбросила Окулова, разбила стекла в домах и машинах, свалила с ног многочисленных прохожих. Гадышев поднялся и закричал снова. И еще дальше по Гороховой в обе стороны покатилась волна, срывая дорожные знаки и поднимая уличную пыль.
Нет! Ублюдок подскочил к Григорию, схватил за ногу и как тряпичную куклу бросил об стену. Снова подскочил, одной рукой взял за горло. Поднял над собой. «В грязи копаться… червями питаться», - прохрипел Григорий, пытаясь вызвать энергию проклятья. «Пороки ваши – моя грязь! - прошипел в ответ Гадышев. – А сами вы – черви!»
Ублюдок мог его убить. Но сил не хватило!.. На какое-то мгновение Григорий потерял сознание. Пришел в себя и увидел, что Гадышев опустил его, стоит и ошеломленно смотрит на Окулова. Слабак!.. Григорий вспорол ему живот. Сам удивился, что получилось так быстро, в одну секунду, отрастить огромные когти. Ублюдок отступил на шаг. Вторым ударом Окулов разорвал ему грудь. Гадышев упал на асфальт… и исчез. Только одежда осталась.
Стали подходить люди.
- Держите его! – закричал кто-то. – Он девушку сбил!
Голь поганая! Мусор! Да как они смеют?.. Григорий превратился в волка. Крики и вопли были ему музыкой. Он побежал к реке, погнав стадо орущих идиотов перед собой. Увидел знакомый двор и повернул туда. Заскочил в ресторан.
Там его и поджидал охотник! В камуфляжной одежде, кирзовых сапогах, в кепке с козырьком, тень от которого скрывала лицо, он сидел за дубовым столом, положив антикварное ружье на колени. Как только увидел Окулова, вскинул ружье и выстрелил. И сразу попал! Григорий взвизгнул и бросился на улицу. Спрятался во дворах. Но потом вернулся. Прокрался в ресторан с заднего входа, надеясь застать охотника врасплох. Напасть сзади и вонзить клыки в плоть. Но того уже не было. Остался только запах. И Окулов пошел по запаху. Убить последнее порождение ублюдка!
След привел его на один из питерских островов. На золотую землю…
Фонари освещали гладкий асфальт и участки леса, между которыми стояли дорогие дома: такие чужие, такие величавые; все похожие друг на друга, но не внешним видом, а тем, что сплошь были образцами запредельно элитной недвижимости. Вокруг домов – высокие заборы, за ними – аккуратные лужайки, цветники, мраморные дорожки, навесы и гаражи. Григорий тоже хотел бы здесь жить. И потому думал об охотнике с завистью. Даже сейчас, когда грозным волком бежал посередине дороги, отмечая свой путь кровью…
Вон дом. Охотник там!
Попасть на территорию не составило труда: кто-то забыл закрыть ворота. Дом тоже оказался открыт. Большие комнаты, широкие лестницы, картины на стенах. Окулов еще сильнее почувствовал свербеж зависти, потому что все это раньше видел в мечтах атрибутами своей будущей жизни.
След повел его через дом, на задний двор. Он выскочил туда и увидел охотника. Тот стоял на дальней стороне плохо освещенной лужайки. Ружья при нем не было. Лицо скрывала глубокая тень. Окулов бросился к нему… и провалился в яму. Несколько кольев, врытых в землю на дне ямы, пронзили его тело. Григорий повис на них, не имея возможности пошевелиться. Из ран и из пасти потекла кровь.
Послышались шаги. Это охотник подошел к краю. Из последних сил Окулов поднял голову и посмотрел наверх. Полоска света легла на лицо его погубителя. Знакомые черты. Григорий увидел себя, в камуфляжной одежде, кирзовых сапогах и кепке. С лопатой в руках, которой он скоро принялся закапывать волка, не дожидаясь даже, когда тот испустит дух.

***

Старый советский холодильник в углу ворчал и вздрагивал. Радио негромко обсуждало пьяного президента, решившего дирижировать оркестром. Обои с березками не грели взгляд, не помогал даже и включенный на кухне свет. Словно туман с улицы пробрался в дом, и там, среди нарисованных деревьев, тоже моросил дождик. Ведь еще вчера ярко светило солнце, теплый ветер ласкал город. А  сегодня такая перемена… Но Саша не удивлялся. За эту ночь он как будто целую жизнь прожил. Все изменилось.
Он в одиночестве сидел на кухне в дядькиной квартире. Втиснулся в угол между стеной и столом. Держал в руке забытую кружку с давно остывшим чаем…
Хлопнула входная дверь. Это вернулся Андрей Борисович. Ушел еще ранним утром, почти сразу после того, как Саша проснулся, - обиделся, что племянник не стал ничего объяснять, а кинул только: мол, дело не выгорело. А что Саша мог сказать? Правду? Понял бы дядька? Нет. Но осудил бы точно. Если бы узнал, что была возможность убить Григория, но Саша испугался. Когда осознал: еще чуть-чуть – и станет таким же, как Окулов - безжалостным, жестоким. И сбежал. Сбежал из нави от страха потерять все, во что верил, чем жил и что пытался донести до других; от страха потерять самого себя… Проиграл? Да. По всем статьям. Не сумел показать Григорию, что хотел. «Он ведь там меня несколько раз поборол, - думал Саша. – Его вера в человеческую слабость оказывалась сильнее моей веры в добродетель». Попытки хоть как-то повлиять на Григория все провалились. Хотел показать, как хрупок мир, как легко ломается под нажимом грубой силы, – не проняло. Хотел заставить почувствовать себя слабым, голым, оставить наедине со своей болью, - не получилось. Хотел показать, куда ведет путь зла, – Окулов не стал смотреть. Одно утешение, одна победа – над собой. Что смог пересилить черную часть своей души. Жаль только, другие не поймут…
В кухню вбежал Андрей Борисович. Лицо сияло.
- Ну, Сашка! Ну болтун! Ничего у него, видите ли, не получилось.
Он нагнулся к племяннику, обнял его за плечи и стал трясти. Саша ошеломленно смотрел на дядьку.
- Что случилось?
- Скопытился Гришка! – радостно воскликнул Андрей Борисович.
Племянник открыл рот, глаза забегали.
- Как? Где?
Дядька выпрямился. Не оставляя довольного вида, сказал:
- Не проснулся. До бабки своей доехал, уснул – и не про-снул-ся!
- Это не я, - быстро проговорил Саша.
Но Андрей Борисович не поверил. Отвернулся, схватил с плиты чайник и рванул к раковине.
- А кто же еще… Молодец, парень! Умница!
Вода с шумом вырвалась из крана. Дядька повысил голос:
- Я, признаться, не очень-то в тебя верил. Мечтателем считал, идеалистом, ненормальным то есть. Думал, ну не осилит Санька. Слабоват. У тебя, конечно, какие-то достоинства были. Но тут совсем другое дело. Надо же, как все вышло. Мне казалось: ты одни глупости говоришь. Ан нет. Есть что-то, значит, у тебя за душой. А мать-то твоя, как в воду глядела!
Андрей Борисович выключил воду, грохнул чайником об плиту. Сел за стол. Его рука опустилась на Сашино плечо.
- Дали мы этим Окуловым, – сказал он, и оскалился. – Теперь все изменится. Попляшут они у нас.
Саша смотрел на дядьку, но слов не слышал. Пытался осмыслить случившееся. Он вспомнил последнее, что видел в нави: длинная улица, разбитые машины, люди на асфальте… и черное небо. Черное небо ненависти, которое Окулов создал над своей головой. Что же произошло? Ведь когда сбежал Саша, Григорий был жив… И тут его осенило... Нет, не может быть! Неужели Окулов дошел до такой степени ненависти, что изничтожил сам себя, разрушил свой внутренний мир и сгинул под его обломками? 
- Скорпион, жалящий сам себя, - тихо произнес Гадышев, смотря мимо дядьки.
Андрей Борисович не понял.
- Что? – спросил он.
Саша не ответил. Представил, как Окулов - уже когда остался один - воевал все с новыми и новыми врагами, которых сам же и порождал. Каких монстров создавала навь? Конечно, только тех, что прятались в темных углах одуревшего от злобы разума. Тех, кого Григорий боялся и ненавидел больше всего.
И теперь Окулов мертв. «Не моя ли это вина? Не убил ли я человека? – спросил себя Саша, и быстро ответил: - Нет. Я своей вины не чувствую. Все, что я сделал – это попытался создать царство справедливости. То, что Окулов не смог в нем жить – виноват только он. Видно, правильно говорят: «отвергнувшие наставления будут наказаны». А наказывают они себя сами. Навь тут только все ускорила. В яви на это годы бы ушли, но результат был бы тот же».
Встал из-за стола Андрей Борисович. Подошел к холодильнику, открыл и принялся вытаскивать все то немногое, что там было.
- Будем пировать, - громко сказал он.
Саша внимательно посмотрел на него, как будто только что заметил… Дядька рад. Что он там говорил - «теперь все изменится», «попляшут они у нас». Значит, думает о продолжении. Ну нет. Я Окуловым не судья. Если бы знал, что Григорий умрет, не пошел бы в навь. А теперь тем более не стану этого делать… Потому что так нельзя! Неправильно! Я ошибся! Наломал дров – и из-за меня погиб человек!.. Все верно. Ничего не изменилось. Все, что думал до прихода дядьки, правильно. Поступки в нави – глупость. Только цена оказалась другая. Жизнь! Чужая – не моя. И теперь не будет мне прощенья. Если только…
Саша отставил кружку. Выдвинулся из угла, в котором сидел.
- А что будет, если с мертвецом в навь попасть? - спросил он Андрея Борисовича, стараясь не выдать голосом волнения, и представляя, как обнимает труп Окулова и осыпает его и себя порошком.
- Ничего не будет, - ответил дядька. – Если, конечно, мертвец – не новопреставившийся, когда душа еще рядом витает. Тут есть опасность, что он твое тело займет, а ты на тот свет отправишься.
Андрей Борисович задумался.
- Ты не бойся, - сказал он, посмотрев на племянника. – Окуловы не умеют порошок готовить. Так что тебе ничего не угрожает.
- Хорошо, - тихо произнес Саша.
Через некоторое время, когда дядька вышел по нужде, он поднялся и подошел к висящему на стене шкафчику. Скрипнули петли открываемой дверцы. В шкафу, на верхней полке, стояли две банки из-под кофе. Саша взял одну из них и сунул в карман брюк. Затем прокрался к порогу. Ступни легко скользнули в кроссовки, шнурки можно завязать и на улице. Стараясь не шуметь, он открыл дверь.
- Саша? – позвал его Андрей Борисович.
Ответа не последовало.

Октябрь 2006