- Стоять! - сказал Рыжий.
     И сказал так, что я замер, будто заяц на свету. Медленно опустил ногу, медленно обернулся: Рыжий бычился, вглядываясь в темноту подъезда. Казалось, даже щеки его втягиваются и надуваются в такт трепету ноздрей.
     Я прислушался.
     Но, верно, делать это нужно было не ушами, потому что ничего путного и полезного я не услышал. Кричали коты, где-то наверху играла музыка, да глухо бухали строительные копры за балкой.
     - Показалось, - сказал Рыжий. В голосе, однако, было сомнение.
     - Так может ты сам... - я качнул головой вперед. - ..первым?
     - Давай-давай, салажонок, двигай ногами. Дядя страхует.
     Разница в возрасте у нас с ним - пять лет, а самое забавное, что и вправду ведь дядя, и кровь при том - чувствуется. Когда по улице идем, люди оглядываются: двое рыжих, даже глаза слепит. 
     А вообще-то я похож на мать: отец у меня белобрысый, а после маминой смерти - так и вовсе будто пеплом присыпанный. Не только волосы, но и... внутри, что ли... Будто выгорело все, чему можно гореть. Маму он, кажется, любил отчаянно и как-то взахлеб - словно предчувствовал что-то. У меня в памяти будто по меди вытравлено: солнечный луч ползет по маминой фотографии, руки отца лежат на ней совершенно безвольно, и только указательный палец чуть движется, будто скользит по завиткам волос. Постарел он тогда стремительно, в несколько дней.
     Если бы не Рыжий...
Рыжего, вообще-то, зовут дядя Лёша, но про себя я зову его только по масти. Как мама звала. "Дурачок ты у меня, Рыжий, - говорила при встречах с ним, трепля за вихры. - Других, вон, по отчеству уже зовут, а ты что же?". "Зато они мастью не вышли", - очень серьезно отвечал он, и улыбался во весь лягушачий рот.
     А вообще, по отчеству или нет, но если Рыжий говорит: "Страхую!", то хоть под танк можно. Вытащит. Или танк к чертям свинячьим на тряпки порвет. Поэтому я хоть и делал вид, что пререкаюсь, однако ж слушался его во всем, словно себя самого. Даже сильнее, потому как себе самому не всегда поверишь.
     Вот только заходить в подъезд мне отчаянно расхотелось. Видать, поймал все же волну, что вклепала Рыжего минутой раньше.
     - Слушай, дядь Лёш, - сказал я, не оглядываясь уже на него. - Может и правда, через крышу пройдем? Что-то я... не по себе как-то.
     - Не по тебе... - отсутствующе проговорил Рыжий. - Что не по тебе - это хорошо, дружок. Вот только мы сейчас...
     И как раз в этот момент вся гоп-компания вывалилась из подъезда: четверо, обсосанные какие-то, в стоптанных кроссовках и спортивных штанах. Стрижка короткая...
     Совершенная классика, в общем.
     Где только прятались?
     А вот Рыжий им обрадовался, как родным. Наверное, из всего, что он мог себе вообразить, гопники были самым родным и понятным. Даже если наезжали - на тебя. Развинченной неторопливой походочкой. Наверное, я их понимал: а фиг ли? Двое полуночников, один из которых - пацан пацаном. Я просто чувствовал, как они проходятся быстрым взглядом по нашей с Рыжим одежке, прикидывая: этих или следующих подождать? Но жадность, как известно, губит и фраеров, и деловых. А уж таких-то...
     - Слышь, братан, закурить будет? - это уже к нам, лениво, растягивая слова. Рука демонстративно в кармане.
     А Рыжий успел снова: стоял впереди меня, весь подобравшись.
     - И еще кефиру, - сказал невпопад, и бритый залыбился во весь рот.
     - Не уважаешь, значит... Ну лады, раз так - побазарим...
     Только вот ничего больше он и не успел.
     А Дед нас за все, что Рыжий устроил под его окнами, естественно, не похвалил. Сидел, как мы заявились, зыркал сычом.
     - Вы б еще транспаранты вывесили, - прогудел недовольно. - Приветствуем, мол, участников слета передовиков производства.
     - Дед, их четверо было. А Денис - отнюдь не боец, ты же знаешь.
     - А голова тебе на что?
     - Голова - кость. И еще я ем туда. Да ладно, дед, сам, небось, в молодости гопоту такую к стенке б без разговоров прислонил, а? Прикопал бы в огороде и все, разве нет?
     - Прикопал - не прикопал, а вот не покрой я твои художества, так можно было б гостей ждать уже сегодня к полуночи и - сюда, а не куда думали. Ну, что у вас?
     Рыжий дернул плечом: кажется, в Дедовы фантазии он до конца так и не верил.
     - Как на погосте - только ветер в проводах.
     Дед пристукнул палкой:
     - За языком следи! Учишь вас, учишь...
     - Дед, ну тихо же все! - Рыжий даже притопнул: не то от возмущения, не то в возбужденье.
     - Тихо... Как эМэМэМ рухнуло - тоже, небось, тихо было? Значит так, пострелы: сегодня сидите у меня - если вдруг что, так выскользнем. Лёшка - на кухню, сваргань чего-нибудь на зуб. Данька - с газетами поможешь.
     - Только я сначала отцу позвоню, - и Дед кивнул почти благостно.
     Отец взял трубку с первого звонка.
     - Ты где? - спросил.
     - Па, все нормально, буду утром, - сказал я заготовленное заранее.
     - Ты где? - снова спросил он. Голос был совсем хреновый. Я даже разозлился на себя. В конце-то концов!
     - Да у своих, у своих, па. Все нормально, просто поздно сейчас, неохота по темноте бродить.
     - Ты в порядке? - спросил он, и голос его снова показался мне очень нехорошим.
     - Все путем. Ты-то - как?
     - Бессонница, - ответил он сразу же. - Думаю, может водки выпить? Ладно, жду тебя утром.
     Дед, наверное, увидел мое лицо в зеркале, потому что вцепился в плечо, словно клещами. Развернул. Даже не спрашивал ничего: просто смотрел.
     - Не знаю, - вытолкнул я через силу. Пальцы мелко подрагивали, словно перед хорошей дракой. - Не знаю.
     - Так... - Дед опустился в продавленное кресло. Походил он сейчас на изрядно натерпевшееся от жизни пугало: волосы торчком, футболка захватанная, мослы торчат. Трико на коленях - пузырями.
     Наверное, молчали мы очень выразительно, потому что из кухни заглянул Рыжий - с надкушенным бутербродом и ложкой в другой руке. Отца он уважал, оттого отнесся к новости со всей возможной серьезностью. Но по бутеру нам с Дедом сварганил.
     А потом - изложил соображения. Получилось даже не смешно: Дед только отмахнулся досадливо:
     - Это ты, дружок, с босотой дворовой так решить сумеешь. А эти - сотрут, как соплю под носом, охнуть не успеешь. Они ж, поверь, за все эти годки такую силу накопили, что ого-го!
     - Но дед, они ж...
     - "Они ж", ага, - передразнил Дед. И вдруг сел прямо. - Старый дурень... Не о том мы всё. Если Сашку взяли, тогда... тогда...
     Звонок грянул так, что я подскочил. Дед с Рыжим переглянулись, и Рыжий неслышно и быстро прошел в прихожую. Стал чуть слева, так, чтобы от двери его не было видно, левая рука сжата в кулак: судорожно, до белизны.
     - Дениска - открой, - сказал Дед хрипло и встал за моим левым плечом: такой напряженный, что, казалось, просто спичку поднеси - полыхнет. Мимо воли меня продрало вдоль хребта: знал я, конечно, маловато, у Деда руки до выучки все никак не доходили, но того, что знал - хватало с макушкой.
     Звонок грянул снова, и всех нас словно закоротило.
     "Открывай!" - прохрипел Дед, а Рыжий махнул по лбу ладонью и чуть присел, напрягшись.
     Я щелкнул замком. Потянул дверь. Дед замычал чуть слышное, а Рыжий поднял кулак на высоту груди, словно приготовившись бросать что-то.
     - Осип Матвеевич, сахарку у вас... - ввинтилось в щель. Тетка Галя, как обычно встрепанная и непричесанная толком, стояла за порогом с полулитровой баночкой. - А, Денисочка, это ты. А дедушка - дома?
     И тогда Рыжий почти неслышно заржал и сполз по стене.

* * *
     Когда все началось? Странный вопрос. Дед, например, истово верит, что - не начиналось, но всегда было. Как солнце. Как ветер. Как взаимная нелюбовь Запада и Востока.
     Но мы-то знаем, что сначала была нелюбовь Севера и Юга.
     Иногда мне кажется, что и сами участники давным-давно забыли о истоках и причинах. А иногда - что всякий из нас рождается со знанием о случившемся. Видимо, и тот и другой ответы - глубоко неверны.
     Легенда, впрочем, есть. Это ведь свойство любой истории - обладать зачином. Драпировкой из общих мест, скрывающих плоть и кости человеческих судеб.
     Когда-то, в детстве, эта легенда казалась мне романтичной и загадочной. Наверное, оттого, что рассказывала ее мама и - на ночь. И, конечно, рассказ она заканчивала словами: "Они жили долго и счастливо, и умерли в один день".
     Теперь я ее понимаю. Плохо только, что приходится дописывать легенду своей жизнью.
     История, в общем-то, банальная - как для здешних мест. Мы - что малороссами, что украинцами - горазды оказывались до таких вот домашних кошмаров. Я к третьему курсу начитался похожих сотнями. Да что там фольклор! Тот же Гоголь... Впрочем, он-то - точно из другой истории.
     В общем, рассказывалось о Колдуне и Ученике (имена - были до времени не важны, поверьте). И еще - о Дочке Колдуна. О том, как она и Ученик полюбили друг друга и сбежали - без отеческого благословения, но с отцовой Черной Книгой. И жили долго и счастливо, и родили двух детей - Мальчика и Девочку. Были там, в сказке, трудные задания, поручаемые Колдуном Ученику, и волшебные помощники, помогающие задания решать. Выкорчевать Волшебный Лес, вспахать Волшебное Поле. Влюбленный Ученик оборачивался мухой и узнавал Дочку Колдуна среди сотен подобий. А потом сказка заканчивалась и начиналось предание - его я узнал уже многим позже, когда Дед решил, что пришло время. В предании Колдун отыскивал их, уехавших за половину мира, потому что отыскивать - это свойство Противника Героя. Дальше, разумеется, ничего хорошего не происходило: погибала Мать (она же Дочка Колдуна), а Девочку - так уж получилось - Колдун забирал с собой. Черную Книгу он так и не находил. Возвратившийся же на пепелище с Мальчиком Отец-Ученик клялся отомстить. Он и отомстил, что характерно. Но Девочка выросла, и Мальчик вырос тоже, и кровавая мясорубка завертелась вновь и не останавливалась довольно длительное время. Убийства, предательства, кровосмешения, колдовские наговоры, похищение детей... Да мало ли может сконструировать любая подобная легенда?
Проблема была в том, что сегодняшние участники длящейся истории верили, что все это - чистая правда.
     Второй проблемой было определенность с именами. Мы знали наших врагов.
     Говорили, что Колдун перед смертью (сумел убить его уже не Ученик, но выросший Мальчик) проклял убийцу, но через него - и все свое семя. Проклял, но - передал колдовскую свою силу. Иногда рассказывают, что сила-то и была проклятием. Мне трудно решить, я оказался способностей довольно слабых - не сравнить с Рыжим, с дядей Лешей.
     Или с мамой.
     Дед, кстати, уверен, что смерть ее не была случайной: не могла, мол, мама оказаться на дороге там и тогда, такое, мол, противно самой природе. Не могла, пусть даже и отказалась от того, к чему ее готовил Дед.
     Не знаю. Когда он начинает так говорить, я выхожу из комнаты. Мне известно много историй, но заклятых "мерсов" нет ни в одной. А сегодня "мерс" и красный пиджак значат куда больше возможности говорить со зверями и сплетать наузы. Впрочем, наузы ценились бы и сегодня. И, кажется мне, станут цениться - знающими людьми.
     И еще я не говорю Деду, что "Пясоцкие" - для меня уже не просто имя из легенды. Знаю, что он будет сердиться, но - не говорю.

* * *
     Борька Когут по прозвищу Бора-Бора перевелся к нам с полгода назад, в середине семестра. Невысокий, худощавый и какой-то будто вросший в землю. Здешний. Всегда по эту сторону. Живой, словно ртутная капля. Отчего-то все воспринимали его рыжим: "Дэн, - толкали в бок, - вы с Бора-Борой - не родственники?". И что ответишь, когда Борька - шатен, и глаза черные? 
     Сошлись мы с ним в полплевка, за пару буквально. На семинаре. Сыграли дуэтом: случайно, но слажено. У Маркова аж лысина вспотела - никак он не ожидал такого напора, да с двух сторон. Начитавшиеся по теме мальки - ужас преподавателя.
     Уже после пары Борька подмигнул, в два шага оказавшись рядом:
     - Бродель, второй и третий?
     Я кивнул в ответ.
     - А у меня первый есть, - похвастался он.
     Как-то так и вышло.
     Жил он на Тещином Языке, в крепком доме за забором красного кирпича и жил, судя по всему, не бедствуя. Да и с чего бы? Учитывая обстоятельства...
     Обстоятельства, впрочем, открылись несколько позже, а когда открылись, мы с Борькой переглянулись и дуэтом решили на них, проклятые, забить. Уж не знаю как Когут, а я почувствовал тогда дурацкое тянущее чувство, что еще немного, и случится то, что выправить будет невозможно. При этом - одновременно был твердо убежден, что именно от меня зависит: произойдет или рассосется.
     Деду я, по крайней мере, так ничего и не сказал.
     И Рыжему не сказал, хотя мысль, что это-то уже перебор - была.
     С родителями Борьки я познакомился, кажется, только через месяц: все-то мы разминовывались. Я даже фото их не видел: вообще у Когута в доме фотография висела одна всего: новодел со старого, как видно, снимка - старик со старухой на сколоченной из темного бруса лавочке. Старик в картузе и при широком галстуке, а вот старуха - совершенно деревенская. Милая такая бабушка, добрая с виду. Лучики вокруг глаз. Встреться я с ней - обманулся бы как и многие, видевшие бабку Евдоху вживую.
     Но в тот момент я, конечно, ничего такого не знал. И сам Борька, кажется мне, в особенности семейных связей и сплетений тоже не особо вникал. Хотя и мог бы. При наших-то историях...
     Вот библиотека у них была - дух спирало. У меня глаза стали - по полтиннику, а Борька поглядел с усмешкой и сказал: "Без проблем".
     Это, наверное, многое решило.
     Стояло проклятое время, когда и движение, вроде бы, явственно, но все вязло, словно в патоке. Люди с третьего-четвертого курса уходили работать по серьезному, водка была еще паленой, а пиво носили из магазина в пятилитровых пластиковых канистрах, город потихоньку затягивался кисеей навязчивой, тормошащей за полы одежды рекламой, но в остальном стояло странное отупение. За шаг-другой от центра гнилыми зубами торчали старые дома и никому они не были нужны, разваливаясь и загнивая, и только росли и расползались варенными раками на окраинах отгороженные двухметровым бетоном замки в три этажа. Разговоры о "росте инвестиций" и "предпринимательском рывке" оставались только плясками под бубен. Слухи о переделах и разборках - для молодых, по крайней мере - только жутковатыми рассказками, но вечерами и в одиночку ходить было неприятно. Бухгалтеров сделалось слишком много, и все стали перелицовываться на экономистов, потому что в юристы было не пробиться. А мы учились на истфаке - нам все еще была в кайф эта игра. И только книг не хватало, словно воздуха. Потому предложение Когута я принял сразу и без раздумий.
     А однажды я заглянул к Борьке, и оказалось, что - одновременно с родителями. То есть, это оказалось - потом, а сперва Когут отворил калитку, мотнул башкой: за мной, мол, - и добавил на ходу:
     - На цыпочках: моя дома и что-то она совсем не в духе.
     Дверь на родительскую половину и вправду была затворена: там приглушенно играла нервная музыка и прорывались настолько же нервные голоса.
     Пересекся я с Когутами-старшими где-то через час, на кухне: Борька заваривал чай, я клепал бутеры, и тут хряпнула дверь, и на кухню вошла женщина - невысокая, миловидная.
     Она вошла, продолжая говорить с кем-то невидимым - повернувшись в коридор и яростно выплевывая: "Мне надоело, Костя, слушать об очередном "последнем разе"! Вот где они у меня!" - яростно чиркнула себя по горлу. Потом повернулась и увидела меня и Борьку. По лицу прошла сложная эволюция чувств: от бешенства через удивление к тени смущения.
     - Мальчики, - сказала. - Я не слышала, Борис, как к тебе пришли.
     - Ага, - буркнул он. - Не удивительно. Вы с Константином были несколько... - он пожевал губами, - несколько возбуждены.
     Надо сказать, что приход матери на кухню сильно выбил его из колеи.
     И еще я удивился этому вот: "Константин" - отчего-то я полагал, что мать Борьки спорит там, на своей половине, с борькиным отцом.
     Из полутьмы коридора на кухню шагнул мужчина: плотный, круглоголовый, с массивным бритым черепом. Яркая куртка с бахромой и висюльками: черепа, кошачьи головки... Совершеннейший артист на отдыхе.
     - Ты мне одно скажи, мадам Песоцкая... - и замолчал, увидев нас.
     Борька картинно возвел глаза горе:
     - Ладно, мы пошли. Нам учиться нужно.
     И протиснулся мимо круглоголового.
     Я направился за ним, спиной ощущая тяжелый пристальный взгляд: был уверен, что в спину мне глядит именно бритолобый Константин.
     С лестницы уже не выдержал и оглянулся: бритолобого в коридоре не было, а в спину мне смотрела борькина мать.
     Сказать по правде, услышанную фамилию я отнес в тот момент к совпадениям. Помнится, подумал сначала: "Почему? Борька ж - Когут". И еще: "А забавно было бы, окажись борькина мать из тех самых Пясоцких".
     Забавного здесь, как стало ясно некоторое время спустя, оказалось мало.

* * *
     В общем, Дед к концу первого часа импровизированного военного совета начертал такой планище, что куда там скромному гению Бонапартия! Даже Рыжий несколько минут смотрел в пространство совершенно неотрывно, а потом проворчал: "Я всегда подозревал, дед, что ты у нас -  стратегический резерв Генштаба".
     Тот взблеснул глазами:
     - Не бздимо, внучок, главное - втянуться, а там уж как понесет, как понесет!
     - Угу, - кивнул Рыжий. - Осталось уговорить королеву, э?
     - До чего ж вы, молодежь, недоверчивы к старикам. Вот в наше время...
     - Ну понятно, понятно: артиллеристам Сталин дал приказ. Слушай, дед, а на фасаде Транспортного снова из-под Михайлы Ивановича Лазарь Моисеевич проявляется. Может знак, а?
     - А ты в "Рафли" загляни! - отрезал Дед и покачал головой. - Слыхал, что их публиковать собираются? Ничего святого у людей не осталось, ничего. Мои деды - в полночь при свечках переписывали, чтобы силу не потерять, а они - пресс запустят и покупай, читай кто хочет, без опаски. Так, глядишь, и до "Воронограя" с "Трепетником" доберутся. Открываешь "Аргументы", а там... Дальше-то - чего ждать от жизни?
     Махнул рукою. Ворчание на падение нравов и тема "куда катится страна" выпевалась ровно столько, сколько я себя помню.
     Рыжий - все выстукивал по столу сложный ритм.
     - Слушай, Дед, а может все не так уж и худо, а?
     - Не худо? Да после прошлого октября я уж не знаю, что может быть хуже! Танки, хрен им в дышло, в Москве! Хорошо еще, что - за границей теперь, а не в единой и неделимой!
     - Да я не о том. Я о звонке от Сашки.
     - То есть?
     Я тоже притих. Я вообще вел себя очень и очень тихо, пока дядь Лёша и Дед проговаривали детали будущего Ватерлоо.
     Рыжий прихлебнул из чашки:
     - Да я, вот, все о том же... Гляди: мы считаем, что наши друзья подбираются к Даньке. Чтобы надавить на других, на нас. Кто они и как на него вышли - мы не знаем. Чего хотят - тоже толком не знаем, хотя и думаем, что можем себе это представить. Погоди! - повысил голос, увидев, как недовольно шевельнулся Дед. - Мы верим, что - ничего хорошего, но наверняка... Решаем, что сможем спровоцировать их на активные действия - типа разведка боем. Отходим подальше, громко шумим - шумим очень громко, аж стены шатаются! - и потихоньку возвращаемся к тебе. Никакой реакции ни на точке, ни здесь - если не считать этих бычков под окнами, что навряд ли план. Потому что шумели мы порядком, а в такой ситуации, выйди на нас те, о ком мы думаем, им нас валить нужно, а не прощуповать...
     ("Спиноза! Да Книга им нужна, Книга, ничего больше. Только хрен они ее получат", - проворчал Дед, но Рыжий сделал вид, что не расслышал)
     -..теперь: Данька звонит домой - поскольку мы продолжаем слушать эфир и высовывать нос нам совсем некстати. А Сашка говорит ему то, что говорит. И мы решаем, что наши друзья решили сломать Сашку, чтобы через него выйти на нас. Более, мы исходим из того, что ломать они его станут на месте, на этом - весь план. А Санька потому нервничает, что ловит, при всей своей ригидности, колебания среды. А что, если там нет никого? Ну, если Саньке просто реально хреново и только? Но при этом Данькину территорию, как мы верим, держать на лёске. И тут мы, во всей красе, с громами и молниями...
     - Что предлагаешь? - тот час спросил Дед.
     - Туда идет Данька. Один. Мы - строим "клещи": выше и с улицы. Если что - Даньку они не тронут: им нужен ты, им нужен я. Передадут сообщение, бросят блесну.
     Дед ворочал шеей - план ему активно не нравился, но у дядь Леши был природный дар убеждать. В общем, так и получилось, что в квартиру вошел я один.
И один вышел.
     - Отца нет, - сказал, с удивлением отмечая, что голос совершенно спокоен. - Его нет. Нет, - повторял я, а Дед и Рыжий тормошили, задавали дурацкие совершенно вопросы (дверь была заперта на два оборота? а балконная дверь? а мятой не пахло?..). Его нет, отвечал я. Какая, к чертям свинячьим, балконная дверь? Его нет, понимаете?
     И тискал в пальцах металлическую бусинку с обрывками нитки в ушке: кошачья головка, грозный оскал.
     Листок, найденный на двери в спальню, я отдал Рыжему: пусть разбираются. Рыжий прочел и сплюнул под ноги. Протянул бумагу Деду: половина стандартного листа, матричный принтер.
     "Значит - что? - спрашивал Дед, пробежав листок наискось, и сам же отвечал. - Значит, работаем по плану". "Думаешь - живой?". "А смысл убивать? Он кто? Никто и звать никак. Другое дело...".
     А меня слегка передернуло от того, что они говорят об отце, как о совершенно постороннем человеке. Кошачья головка жгла пальцы. Молчать я больше не мог. Не мог, несмотря на обещания.
     - Я знаю, где искать Пясоцких, - сказал я негромко, и сначала они меня будто и не услышали. Потом Рыжий повернулся и сделал страшное лицо.
     - Еще раз, - потребовал.
     - Я знаю, где искать Пясоцких. Только теперь они - Песоцкие.
     А Дед потер залысину на макушке и проговорил негромко и совершенно спокойно:
     - Вот это номер: зарыт и помер!

* * *
     Какой-нибудь ван Геннеп назвал бы это "обрядом перехода" - со всеми характерными ступенями: изъятие из общества, символика смерти, посмертие с богами и воскрешение в новом статусе. Только и того, что умирали и воскресли мы - вдвоем, а не поодиночке. И наши боги были нашими мертвецами.
     Для начала выяснилось, что мать Борьки - практикующий экстрасенс, а "Песоцкая" - ее, так сказать, сценический псевдоним. Но, кроме того, еще и девичья фамилия.
     Колокольчик не то что звякнул - громыхнул набатом. Дед в мои четырнадцать, сумев взять горлом маму, до конца не желавшую, чтобы наша история коснулась и меня, перво-наперво внушил мне: услышишь о Пясоцких - отбегай подальше. Они - враги, а враги смертельно опасны. С тех пор я повзрослел, кое в чем разобрался, а кое в чем - запутался, потерял мать и почти потерял отца. Но сигнал "Пясоцкие - опасность" срабатывал, словно звоночек для собаки Павлова.
     Я начал аккуратно расспрашивать: было нетрудно - интерес к экстрасенсам оставался горячим, хотя и подостывшим со времен блаженной памяти "пятиминуток молчания Алана Чумака". Шутил: мол, а у самого Боры-Боры нет ли склонности? А у деда-прадеда?
     Тут он нахмурился и сказал, что прадед - погиб, и что говорить об этом сейчас ему не хотелось бы. Мол, не ко времени придется семейное сказание. Я покивал, однако ж - отложил в памяти. Две семейных легенды, замешанные на смерти и крови - многовато даже как для миллионного города.
     Я был хитер, словно змий и совершенно голубино кроток. Я кружил вокруг Борьки, будто Адам вокруг яблока. Я еще ничего не знал наверняка, но знал, чувствовал, что вокруг нас словно запах крови витал - живой, человеческой, неупокоенной крови.
     Тот бритый субъект, Константин, которого я повстречал у Борьки дома, был, ясное дело, вовсе не отец (мать воспитывала Борьку одна - отец сгинул в вихрях перестройки, и об этом Борька рассказывал тоже неохотно). Коста Черный, маг и наследник древнеегипеетской мудрости. Претенциозные афиши, лишь чуть-чуть уступающие местному Красному Колдуну Бэтвиктону и заезжему гастролеру Лонго. Хранитель великой теософской традиции. Соратник Вероники Песоцкой. Или не только соратник - я Когуту в душу не лез, понимая, что совершенно оно ни к чему.
     А потом случилась архивная практика.
     Недосожженные партийные архивы уплотнялись, готовясь принять старые фонды ГэБэ, и на черновую работу дернули нас, студентов. Залы в два этажа, запах бумаги... Время оставалось смутное, контроль - соответственный, то есть никакой, потому свободы нам досталось на две горсти больше, чем могло б: листать папки никто не запрещал, предупредив лишь, чтобы все клали на место. Забавного было много: письма граждан "дорогому Леониду Ильичу" ("муж пьет и грозится убить меня, помогите, нет сил терпеть"; "соседи сверху третий раз залили, необходимо принять меры" и прочие прелести быта), протоколы отчетных партсобраний, в том числе и по университету (знакомые фамилии проходили чередой, и мы радостно скалились, тыча пальцем), и персоналки, персоналки, персоналки. Все - не позже начала восьмидесятых, но на нижних ярусах были и старые, двадцатых годков, пожелтевшие, исписанные химическими карандашами листы.
     Черт же нас дернул сунуть туда нос!
     В фамилию "Пясоцкий" уткнулся именно я. Хотя искал ее в документах, предполагаю, именно Борька: очень уж сосредоточенным он был в те дни. "Хо!", - воскликнул я, а он сразу же оказался рядом. "Что там?", - спросил, и я ткнул пальцем. И только потом увидел, что рядом с Пясоцким упоминается и некто Кошуба.
     Мы сидели в подслеповатом свете экономного рабочего освещения и листали страницы, цепляясь взглядом за неуклюжие почерка: выцветшие чернила, крошащийся карандаш.
     "Зиновий Кошуба - мой прадед", - сказал я, и Борька поглядел оценивающе. "И что же у вас рассказывают о Пясоцких?" - спросил, и это "у вас" прозвучало совсем по-детски.
     Документы мы украли: сунули под свитер и вынесли в конце дня - вся прелесть переходного периода. Потом несколько дней сводили версии, спорили, черкали схемы. Борька пересказал мне семейную легенду Пясоцких. В его варианте она начиналась с Девочки и - после убийства Деда-Колдуна. Девочка сбегала от врагов, выжидала момент и мстила Сыну Убийцы. Мстила страшно и отчаянно, как только и могла мстить одинокая душа в разоренной стране (по косвенным признакам мы единогласно решили, что начало всей истории - не ранее времен Руины: времени страшного, прошедшего по краю кровавым лемехом).
     "Врата Расёмон, - бормотал Борька, яростно растирая лицо. - Ни хрена мы не узнаем, как оно было на самом деле".
     Правда, однако, была в том, что важным оставался только последний эпизод: Зиновий Кошуба против семьи Пясоцких, хутор Мокрый Зеленогайского повета. Старая трагедия, отдававшая в обнаженные нервы обеих семей по настоящий момент. История, где каждый участник выглядел совершенно отвратительно, хотя и мог бы оправдывать себя в глазах внуков, знающих истоки всего. Убийство, обставленное как борьба с бандитизмом. Месть, обставленная как несчастный случай. Зиновий Кошуба, член Комбеда, и кулак Пясоцкий. Ссылка, побег, еще одно покушение на убийство и жестокая смерть Илька Пясоцкого - жестокость была отмечена даже в докладах на собрании зеленогайской партячейки. И какая-то совершенно дикая история с Ганной Пясоцкой, женой Илька (о ней неясно говорило даже семейное предание Борьки). Кажется, Кошуба сумел убедить остальных в необдуманности своих действий, только взяв на воспитание детей Пясоцкого. И - сразу сбежал в город ("сдал их в детдом, - повторял Борька семейное сказание, - просто сдал, как щенков"; но сдал в городе, мог бы ответить я, сдал в тридцатом году, чем, наверное, и спас - Мокрый хутор в тридцать третьем исчез с карты; объяснения, впрочем, не значили бы ничего, я это прекрасно понимал). И была еще бабушка Евдоха, бежавшая с пересылки и нашедшая внучку (не внука!) в образцовом детдоме имени товарища Когана.
     И - новый виток мести.
     - Что теперь? - спросил я, когда мы, наконец, устали от хитросплетений лжи и недоговорок семейных преданий.
     - А что теперь? - переспросил Борька. Криво усмехнулся. - Предлагаешь взять фамилию Капулетти?
     - Не смешно, - буркнул я, и Борька покивал: мол, совершенно не смешно.
     Некоторое время мы посидели молча.
     - Они все еще боятся, - сказал я. - Прошло столько лет со времен последней встречи, а они все еще шарахаются от всякой тени, полагая, что это - за ними.
     - Ну, - протянул Борька, старательно пряча глаза.
     Я повернулся к нему всем телом. Он пожал плечами:
     - По крайней мере, она никогда об этом не забывает.
     - А ты?
     - Я... - он некоторое время помолчал. - Для меня это - просто история. Прабабку я уже не застал. Евдокия Казимировна была изрядной сукой, если верить рассказам матери.
     Сказал он это совершенно бесстрастно. Так, что у меня заломило за переносицей. Тогда впервые мне подумалось, насколько все хрупкое. Достаточно одного неосторожного движения...
     - Я никому не расскажу, - сказал я, и это получилось как-то беспомощно.
     - Я тоже, - ответил Борька Когут, потомок колдунов. - Я тоже. Только разве это кого-то спасет?
     И оказался как всегда прав.

* * *
     - Ну, с богом, - шепнул Рыжий и тот час получил под ребра от Деда.
     Собирались они - словно на войну. Впрочем - именно на войну, разве ж нет? Подпоясанные в три нитки, волосяные навязы на левом запястье. Мне Дед повесил еще и ладанку для отвода глаз.
     - Ты - в резерве, - давал наставления. - Мы входим и если что - ждешь минут десять и осторожно - осторожно! - двигаешься следом. Чуть что тебе помстится - отступай.
     Вошли во двор со стороны оврага, к дому подбирались почти ползком ("собаки нет? понимаю..." - проговорил Дед еще перед началом нашего похода). Первый этаж темный, на втором - горело одно окно: библиотека. Борькина спальня была темна, и я этому отчего-то сильно обрадовался.
     У крыльца Дед, не охнув, опустился на колени и долго-долго рассматривал что-то, невидимое нам в темноте. Потом забормотал неясно в усы, по птичьи поводя головою. Подцепил тонкое, но липкое, словно смоляную нить, скомкал, отшвырнул в сторону.
     - Хитро, - сказал хрипло.
     Поднялся на две ступеньки и повторил все снова. А возле двери - и по третьему разу, вдвойне тщательней.
     - Похоже, внучки, - прошептал нам в самое ухо, - похоже, попали мы в самый цвет. Хороший мастер защиту ставил, знающий. Наши други здесь засели, больше некому.
     И они вошли, не скрипнув.
     Я остался на крыльце. Статью за проникновение мы уже героически заработали, осталось только пришить кого-нибудь.
     Меня охватило странное равнодушие. Вернее, мне так казалось, потому что на самом деле по спине раз за разом прокатывалась короткая волна озноба, а зубы стучали так, что слышно было на другом конце улицы. Но внутри (в голове? в душе?) царило нехорошее спокойствие. Какая-то обреченность.
     Черта подведена. Осталось только взглянуть, что в остатке.
     Хорошо что ночь была - совершенно для темных дел: новолуние и ни звездочки на небе.
     Десять минут прошли - в два вздоха. Из дома не доносилось ни шороха, и я, осторожно вползши на крыльцо, отворил дверь. Коридор, знакомый по частым посещениям Борьки, в этот раз показался чужим и чуждым. Словно нутро зверя.
Вторая дверь. Короткий коридор, налево - кухня, направо - родительская половина. Я снова прислушался. Тихо. Только наверху - неясное шуршание. И уже занеся ногу, чтобы подняться наверх, почувствовал, как кто-то хватает меня за плечо, одновременно закрывая рот ладонью.
     На миг показалось, что воздух - кончился, выгорел во вспышке перед глазами. Потом понял, что и вспышка-то - игра зрения, не больше.
     - Тихо, - прошипел мне на ухо Борька (Борька? - трепыхнулось слабое; зачем бы он здесь?).
     Он тянул меня назад, в коридор. И я поддался, уже почти придя в себя.
     - Зачем вы здесь? - яростно шипел Борька (у меня аж ухо заложило). - Зачем? Он же этого только и ждал, разве непонятно? А теперь, теперь...
     Наконец он отпустил меня и привалился к стене, словно растратив остаток сил.
     Я вздохнул, восстанавливая дыхание:
     - Мы пришли за отцом. За моим, - уточнил зачем-то.
     - Да понятно, - зло отозвался Борька. - За кем же еще.
     - Как меня вычислили? Ты сдал?
     - Я, ха! Да спрашивали б они меня, как же! Константин высчитал. Он же видел тебя, рассмотрел, а с математикой у него - просто прекрасно все. А еще... еще он дело нашел, то самое. Со всеми нашими пометками.
     Его вдруг затрясло.
     - Ненавижу! - выплевывал, захлебываясь словами. - Ненавижу его! За мать, за себя, за все! Ему ведь никто не нужен. Никто! А знаешь, что ему нужно, знаешь?
Я, конечно, догадывался. Но ответа от меня, ясное дело, и не требовалось.
     - Ладно, - сказал Борька, вдруг успокаиваясь. - Ладно. Мы что-нибудь счас...
     - Где они? Наверху?
     Он кивнул:
     - Наверху, - в глазах полыхнуло лихорадочно. - Сумеешь его отвлечь? Мне нужно-то - полминуты, не больше.
     Я взвесил все. Выбора, похоже, не оставалось. Коста Черный, наследник древнеегипетской мудрости, против двух студентов. Сюжет для скетча.
     - Давай, - сказал я.
     Звонкая пустота поселилась сразу за грудиной, но я повторил отчаянно:
     - Давай.
     - Полминуты, - умоляюще сказал Борька. - Отвлеки его на полминуты всего. Хоть танцуй там перед ним.
     И метнулся в дверь.
     Я постоял, медленно дыша. Сжал и разжал кулаки. Пора, наверное.
     Это были самые страшные двадцать ступеней в моей жизни.
     Наверное, Коста Черный действительно был умелым знатцем: едва я успел пересечь невидимую мне границу, как звуки - обрушились водопадом. И - стало светло. Оказывается, свет горел по всем комнатам кроме коридора, а не только в библиотеке.
     Дверь стояла нараспашку, и очень хорошо видны были сидящие в неестественных напряженных позах Дед и дядя Лёша: словно прикрученные к спинкам стульев, вот только никаких веревок не видно. Порванные на нитки навязы небрежно валялись слева от порога.
     И - кто-то (Константин, кто же еще!) говорил громким шепотом, шершавым, словно наждак.
     - ..да вы и не можете всего знать, а уж тем более - помнить. Не можете. Кем вы стали? Деревенскими колдунами, шептальниками, пастырями домовых. Господи ты боже мой, владеть сокровищем мира, и оставаться всего лишь деревенским колдуном! Тянуть свою дурацкую кровную месть из года в год, из века в век, и ради чего? Это вот - власть над миром? Отдай мне ее, Книгу! Отдай и - живи.
     Дед закашлял перехваченным горлом:
     - Всего-то? А жопа у тебя - не треснет?
     Отчетливый звук затрещины.
     На лестнице показалась голова Борьки. Был он сосредоточен и бледен. Челка спадала на глаза и раз за разом он дергал головой, отбрасывая волосы в сторону.
И тогда я сделал самую большую глупость в своей жизни: глубоко вздохнул и шагнул в комнату.
     Кажется, удивились все. Долгий миг неподвижности: Дед с дядей Лёшей посредине комнаты, Коста Черный - слева от двери; мать Борьки - джинсовый костюм, потухший взгляд.
     Потом все приходит в движение.
     Дед булькает горлом, и лицо его... страшное лицо. Он скрипит, словно давно несмазанный механизм и скрежещет: "И Слово сделалось плотью, и жило среди людей...". А вот Константин - напротив: удивлен. Удивлен настолько, что, кажется, ослабляет внимание за пленниками. Удивлен, но в глазах вдруг взыгрывает триумф: я ему нужен, именно я. Дядь Лёша, Рыжий, на дверь не глядит совсем: он сосредоточен на своих руках, и едва Коста Черный отворачивается, что-то делает там, за спиной. Что-то, отчего лицо его багровеет от натуги, странно гармонируя с рыжими вихрами, а руки и ноги оказываются вдруг свободными. Он, с места, прыгает вперед, пригнув голову, словно намереваясь прободать своего врага. Тот только и успевает, что скосить глаза чуть в сторону, но вперед бросается мать Борьки - бросается так же отчаянно, как за миг до того - сам Рыжий. Вот только глаза ее все такие же тусклые и остановившиеся. "Мама!" - кричит Борька, выбрасывая вперед руку: продолжением указательного пальца, гротескным наростом торчит короткий ствол "макара", но Вероника Песоцкая сына не слышит, и в руке ее - нож, обычный кухонный нож. Она и Рыжий сталкиваются, Дед кричит, и тут же щелкает выстрел, словно хлопушку взорвали. Константина отбрасывает под стену, он поворачивается к Борьке, на лице его искреннее удивление, а Борька жмет на курок снова и снова, пока боек не щелкает вхолостую.
     Все закончилось.
     И тогда Дед ввалится лицом вперед и ползет, ползет, ползет на боку, нелепо загребая ногами, к лежащему навзничь дяде Лёше и Веронике Песоцкой, в ужасе глядящей на нож в груди лежащего перед ней рыжего человека.

* * *
     Борька на похороны не пришел. Вернее, пришел, но ждал меня за оградой.
     - Мы с мамой уезжаем, - сказал, не глядя на Деда, что высился в двух шагах за моими плечами.
     Я кивнул.
     - Навсегда наверное, - он помолчал, не решаясь сказать что-то важное для себя. Я видел это. Я вообще теперь видел многое, что оставалось скрытым до времени. Дед мне тоже рассказал все, и я никак не мог привыкнуть к этому: быть Книгой, воплощенным колдовским словом, что за дурацкая идея. В голове не укладывалось совершенно. "Мать знала?" - спросил я его, а он - покачал головой. "Конечно нет, Даня, что ты! Тогда б я с тобой не разговаривал. Я и Лешке сказал только в самый последний момент!".
     Походило это, скорее, на очередную отчаянную ложь Деда. Но я - сделал вид, что поверил. Пусть. Не время.
     А у Константина оказалась звучная фамилия Семиножко, доставшаяся ему от отца - воспитанника детдома имени товарища Когана. Такой вот дурацкий финал истории.
     - Борька, - сказал я. Он выстрелил взглядом навстречу: с отчаянной, сумасшедшей совсем надеждой. - Живи, Борька, - сказал я. - В конце концов, нас ведь останется только двое, да? Последняя надежда... 
     И он несмело улыбнулся.