ПОЛОВИНКА ЛУНЫ

в тихом пруду
собою луна любовалась
ветер вдруг налетел –
на ладони у каждой волны
половинка луны

День клонился к вечеру – медленно и бесповоротно. Время густело, как мед; любое движение вязло в нем, тонуло, теряло остроту. Ну попробуй тут что-нибудь сделай, если отточенный клинок желания бьет в эту медовую плоть – и вязнет, погружается, теряя силу, а удара опять как и не было – начни все сначала…
Очередь в банкомат была последней каплей дегтя. Опять день прошел зря. Теперь и на электричку не успеть. Ночевать придется в городе.
Может, оно и к лучшему…
Лера пристроилась следом за парнем в белой футболке и серых джинсах. Спрашивать, последний ли он, было лень. Если кто-нибудь еще подойдет – быть ей еще дальше от вожделенной ниши в стене. 
Ну и пусть. Подождем.
Вот только купленная на углу клубника из пакета пахла призывно и остро. Хотелось прохлады и зелени. Реки с длинными заливными лугами. Лохматого букета ромашек.
Была же только раскаленная улица, три тяжелых и неудобных пакета в руках и сожаление: надо было карточку раньше достать. Теперь придется пристраивать куда-нибудь клубнику, которая и так испеклась по жаре, груду бумаг… хоть в зубы сумку бери.
Нечто подобное она и сотворила. Увешала себя пакетами, как новогоднюю елку, вынула из сумки кошелек, принялась выковыривать из глубокого кармашка карточку. 
Бомж вынырнул из храма напротив, захромал через улицу, на ходу подтягивая на плечо узлы из грязных пятнистых одеял. Из всей длинной очереди он явно выбрал Леру и целенаправленно плыл к ней, колыхая оборванным до бахромы пиджаком.
Лера разбирала пакеты, стараясь по дороге и карточку из пальцев не упустить. Ох, ну и везение – этот красавец со шрамом и правда встал рядом, потряхивая длинными полуседыми космами, искательно уставился в незакрытую сумку с кошельком.
-Сестра, дай денег. Не ел я сегодня, а хочется.
Она подняла глаза – и вдруг с удивлением поняла, что он не так уж и стар. Изрядно помят жизнью, длинноволос и слегка нечист. Привык, видно, что перед храмом всем подают – вот и командует, будто так и надо.
-Денег, говорю, дай, – сказал добрый молодец тоном выше – и Лера вдруг озлилась. Ему бы в поле пахать, вон руки какие, а он у банкомата в запевалы пристроился. Голодный – а за три шага пивом пахнет. Ей надо день-деньской носиться за эти несчастные деньги, а потом каждую десятку считать, а тут дай ему на пиво и будь благоугоден.
Ох, человече, шагал бы ты своею дорогой, а я бы пошла своей…
-Ступай, – коротко отрезала она. – Бог подаст.
Бомжик подошел еще ближе, воздел ручищу и начал крестить ее в щепоть, возвывая, что прокляну, мол, и пусть проклятие мое будет с тобою, и пусть…
Лера поначалу оторопела, а потом подумала и плюнула. Легонько. Просто было такое чувство, что надо это сделать. Чувствам своим она доверяла.
И не ошиблась…
Бомжик отшатнулся, замахал рукавами, икнул пивной отрыжкой и завопил на всю улицу:
-Ведьма! Ведьма! Изыди!..
Очередь шарахнулась. Лера наконец распутала все ручки от сумок и сказала оскаленному бомжу, который никак не мог решить, что ему делать дальше:
-Ступай с Богом. Хлеба надо просить, а не денег на пиво. Понял?
-Ведьма!
Лера прищурилась.
-А ты что же, милый, решил, что ты колдовать будешь, а я на тебя смотреть? Иди, говорю, с Богом. 
(И впредь не требуй, а проси, сказала она про себя. Попросил бы добром – дала бы, хоть и на пиво. А наглым пусть новорусаки подают. Вон один такой резвый «мерседес» аккурат на паперть при храме поставил. Не жизнь, а кино. Вот только снимать некому).
Бомжик, ворча и отругиваясь, потрусил к метро.
Очередь испуганно оборачивалась, таращилась, плющилась у стены. Лера независимо держалась за свои пакеты. Да, напугали народец ночными дозорами. Крикни на улице «ведьма, колдун, вампир» – и все честно начинают трястись и искать убежища и защиты.
Ведьма так ведьма. Не привыкать.
Парень в серых джинсах развернулся и внимательно изучал причину шума. Лера независимо посмотрела ему в глаза. Надо же, не боится. Остальных вон как тряхнуло. А этот… ну странно смотрит. Будто понять что-то хочет.
Тяжелый у него взгляд. 
У меня-то, наверное, такой же, мелькнула мысль. По жаре, вся в сумках, злая и по жизни, и по работе. 
Парень наконец отвел взгляд. Отвернулся.
Интересные у него джинсы. Какая-нибудь новая фирма? И иероглиф на футболке странный.
Минут через двадцать и она оказалась в тени под козырьком. Получила свои три с половиной шуршавчика, приложила к пяти мятым десяткам. Можно жить дальше.
У метро она мимоходом заметила, что серые джинсы кого-то поджидают. А когда он оказался с нею в одном вагоне, Лера развеселилась. Наблюдатель. Соглядатай. Шпиён в клеточку.
Но он честно отстоял в другом конце полупустого вагона. Не подошел, ни разу не посмотрел в ее сторону.
Вышел там же, где и она.
Теперь уже Лера поиграла в агента 006 с правом на пристальное наблюдение. Пока покупала в палатках хлеб и молоко, белая футболка с незнакомо-корявым темным иероглифом проследовала мимо и исчезла в толпе.
Вот и хорошо.
До дома Лера еле дотащилась. Все время ловила себя на том, что ноги не идут. Даже в парке на тропинке прохлады не было. Листья на деревьях светились болезненным голубым налетом, над прудиком стояло знойное марево. Камыши уже созрели и потихоньку распускали по воде пуховые клочья.
Кто придумал посыпать парковые дорожки и тропинки печным шлаком? Гарь пронзительно скрипела под ногами, позади оставались клубы пыли грязно-розовой пыли. Точно лошадь прошла. И на лестнице у подъезда – то же самое: мелкие камушки и глубокие рубчатые следы. 
Девушка оглянулась. Пыль, пыль, пыль… и чей-то знакомый силуэт там, в начале парка? Нет, на похоже. И не сюда пошел. Ну и хорошо… не хочется сегодня никаких встреч – ни деловых, ни случайных.
Лифт не работал. Хорошо, что идти недалеко, подбодрила себя Лера. Еще немного, еще чуть-чуть… ключ в зубы… и все вещи на пол.
Вся ее работа честно ездила вместе с нею свалкой в пакетах уже третий день. Никак не хватало времени разобраться в документах, оформить все как положено, сверить даты… как всегда. Не было бы счастья, весело подумала Лера, выползая из-под холодного душа. Сейчас все сделаем, за душу тянуть не будет…
И села за компьютер – читать, писать и считать.
Работа не шла. По десять раз приходилось вчитываться в один и тот же текст – смысла не было. Числа не складывались, а если такое и происходило, то через пару минут Лера выясняла, что опять сложила количество банок с объемом варенья.
Но упорство все перемелет. К девяти вечера основная часть была завершена. Хотя, положа руку на сердце, Лера совсем не была уверена, что завтра все не придется переделывать заново.
Когда она поняла, что на экране прямо поперек таблицы ей мерещится какой-то прозрачно-дымный даос, мерно машущий рукавом, пришлось оставить компьютер в режиме ожидания и тихо удалиться. Чаю попить.
Сегодня даже любимые книги в руки не шли. Пришлось взяться за детектив – но после пары страниц Лере стало так тошно, что она отправилась на балкон.
Солнце уже текло за деревья малиновым потоком. 
Говорят, когда облака пылают таким неистово-алым светом, грядет большая битва. Большая кровь…
Верить – не верить, а прошлый раз малиновые кипящие небеса она видела перед тем, как объявили очередные военные действия в Чечне.
Не хочу войны. Ни себе, ни другим. Я даже с этим бомжом воевать не хотела. Сам нарвался. Шел бы из города да работал в полях – косая сажень в плечах, ладони как грабли. Пива ему. Обойдется.
А силен колдун. Давно она таких не встречала. Проклятие-то всерьез накладывал. Осторожнее надо. 
С магией она никогда в ладу не была. Побегала в свое время по разным школам-семинарам, наслушалась лекций про духовное возрождение и мир духов, съездила в пару походов-экспедиций. Все, что вынесла оттуда – твердое убеждение: не для нее это дело. Нечего там искать. Это просто другой мир. 
Всего на свете не объяснишь.
Тревога не проходила. Облака кипели уже желто-малиновым, точно магма, переливались серебряным блеском.
А внизу, на тропинке, стоял парень в серых джинсах. 
Просто стоял. Держал в руке незажженную сигарету. Даже вверх не смотрел.
Но Лера бежала с балкона быстрее лани. Красоту и из окна видно, а лучше ей за компьютером посидеть. Доделать все, что получится.
Если получится.
Компьютер почему-то не включился. Вернее, включил только скрин-сейвер. По темному экрану плыла серебряная рыбка. Но вместо того, чтобы разделиться на стайку веселых искр, она вильнула хвостиком и пропала.
Зато снова выплыл дымный даос и начал разводить руками.
Лера скептически относилась к компьютерным фокусам. Железо – оно и есть железо. Душу туда не вложишь. Разве что ловкость рук… ну так это совсем другая история. Она поводила мышкой – на даосе забегала лапка-ладошка, по щелчку вдруг вылезла какая-то незнакомая справка – на лиловом фоне, с иероглифом.
Иероглиф был точь-в-точь такой, как на майке у парня в серых джинсах.
Бред?
Вирус?
Лера покатала иероглифы мышкой туда-сюда – нет, никакого текста. Только картинка вниз плывет, как свиток.
Компьютер из медитации выходить не захотел, мудрому приказу клавиш и кнопки не подчинился. И даже будучи выключенным из сети, продолжал показывать плавные жесты даоса и дорожку свитка с незнакомым иероглифом.
Мобильник заорал дурным голосом. Лера все-таки открыла мигающий конвертик – и с минуту смотрела на пустое место вместо номера.
«ВЫХОДИ ЖДУ»
Лучше бы не открывала.
Впрочем, всегда надо смотреть неприятностям в лицо. И неизвестно, неприятности ли это, уговаривала себя Лера, возвращаясь к дымному даосу. За плечом докипали алые блики, сумерки уже проступили на другом краю неба, и только в одном она почему-то была уверена: это не бомжик натворил. Он, конечно, силен, но совсем не его рук это дело…
Она еще раз щелкнула по свитку в руках даоса – и тот вдруг развернулся, перелился в бронзовый овал, сверкнул зеркальным бликом… и тут у нее перехватило дыхание.
Зеркало повернулось и стало растворяться в темноте, а дымный даос выбросил вперед руку с тремя пальцами.
Три. Три попытки. Запомни!
Почему три? – отчаянно спросила она. Щелкнула по руке даоса – но зеркало только закачалось, не открывая текста. Зато дымный голос шепнул в ушах: потому что только три раза можно пробить эту пленку. А потом пелена затянется – и до следующей жизни… до следующих воплощений… 
Экран компьютера был нем и мертв. Она сидела перед ним и отчаянно сжимала мышку.
И тут весело задлинькал мобильник.

Она не спешила открыть письмо. Знала, что там будет.
Снова вышла на балкон.
Внизу никого не было. Но ей стало зябко. 
Из волнистых туманов выбиралась огромная желтая луна. Сияла, как хороший прожектор. В туманной дымке над лесом призрачно светились отголоски лучей.
Дилили-инь!
В адресной строке снова было пусто. Она секунду поколебалась, потом все-таки рискнула – вышла в меню, дала команду перезвонить.
И с удивлением – все-таки не ожидала – услышала редкий писк гудков.
Он взял трубку не сразу. Ничего не сказал – просто молчал. И только когда она готова была прервать паузу, услышала незнакомый голос:
-Я жду.
Она вдруг вся подобралась, как перед прыжком. Жди-жди… дождешься.
-И чего ждем?
-Не чего. Кого. Тебя.
-Надеешься, что я выйду?
Смешок.
-Выйдешь.
-И не подумаю.
Снова смешок.
-Э-э… ну хочешь, я тебе погадаю?

Ледяная волна прошла по спине. Вчерашняя электричка. Цыгане с детьми. Пестроцветная юбка, зеленый жилет с золотой каймой. «Ай, девушка, плохо как… такая красивая, а счастья нет у тебя. Проклятие на тебе. Хочешь, сниму? Не хочешь? А если я тебе просто погадаю?» 
Цыганка уже усаживалась рядом, тянулась к руке, когда Лера повернулась к ней и отчеканила: «Ты меня не трогай. Хочешь, я тебе сама погадаю?» И цыганка, печально вздохнув, собрала со скамьи свои пестрые юбки. «Ай, девочка ты еще. Совсем неразумная. Нельзя тебе никому гадать, даже в шутку. Ты сама не знаешь своей силы. Ведь что ты наложишь на человека, что ему скажешь, то с ним и будет. Ты с этим не шути, никому не гадай. Нельзя тебе».
Лера отвернулась было с независимым видом – сама, мол, разберусь. Но цыганка все еще говорила за спиной: «Ты не обижайся. Мы гадаем – так мы легкие, как пушинки. Мы плохого не скажем, оно и не сбудется. А вот ты правду видеть можешь, а говорить ее нельзя. Никому нельзя. Поняла?»
Стук колес. Ветер за окном. И пропитой голос заводит лихую песню, а дробный баритончик немного не лад ему подпевает.
Станция Люберцы на опохмелку зашла зарабатывать.
А цыган тех как ветром сдуло. Выходили из первого вагона – и вся платформа пустая, как будто растворились. Ни песен, ни голосов, ни гортанных воплей детей…

-Я тебе сама погадаю, – сухо сказала Лера.
-Ну уж нет, спасибо, – со скрытой усмешкой отозвался голос. – Выходи. 
Она нажала отбой. Подумала – и отключила мобильный телефон.
Луна уже заглядывала медно-желтым краем в окно. И перед ее неистовым светом фонари бледнели и выцветали, а в полутьме начинали бродить пятнистые тени.
Нечего ей бояться. Ну разве что любопытство потешить…
Руки сами, словно нехотя, искали и натягивали одежду.

На улице все еще было душно. В парке пахло пылью от гаревых дорожек, сладковато тянуло тяжелым дневным смогом.
Она бродила по дорожкам парка. Народу гуляло много, но никто, как всегда, ее не замечал. За хозяевами мирно трусили собаки. Пара сумасшедших мамаш трясла коляски в ночи. Спать им, что ли, негде?
В последний раз она так ясно чувствовала не-сказанное лет пятнадцать назад. Настроишься на человека – и вдруг понимаешь, как он видит мир, что в эту минуту чувствует. Это не мысли. Их не прочтешь – только картинку увидишь, состояние почувствуешь – да и то не у всех и не всегда.
Тогда тоже была лунная ночь. В памяти плеснулась вода – серые, свинцовые волны; в них луна еще жила – тусклым отражением, разрубленной монетой, половиной улыбки. И мысль, пришедшая откуда-то издалека, из неведомых глубин памяти: у тебя в прошлом великое зло. Оно к тебе возвращается. Ты теперь это знаешь. Помни и искупай.
Пронзительное чувство вины. Полнолуние; такое же, как сейчас, медно-красное. А тогда еще и затмение было… или нет?
Незнакомец «передавал» картинку ясно, как телевизор. А основными чувствами были тяжко-звонкое предвкушение мести и смутная, путаная жалость. 
Ждал он ее не здесь – в глубине парка, на берегу пруда. Интересно, зачем ему пруд. Топить собрался?
Посмотрим еще, кто кого утопит…

На тропинке никого не было. Где-то высоко, в кронах, шумел ветерок. Она запрокинула голову – ну да, так и есть. Обережный круг. Не все еще забыто, получается кое-что. Спасибо.
Она вышла на берег. Луна отражалась в воде, покачивалась, ломалась на короткие острые блики. Камыши ломко зашуршали – откуда-то шел ночной ветерок.
Он выступил словно из тьмы – черно-бело-серый, только иероглиф отливал лунной медью. Даже голубые глаза стали глубокими и бездонными.
-Привет, Лера. Вот и встретились… Не узнаешь?
Она ахнула и едва не попятилась. Узнала – не по лицу, даже не по голосу, слишком много времени утекло. По вот этой самой манере комкать невидимые комья-снежки из всякой разности, которыми тут же придется швырять в собеседника – и надо отбиться, где рассыпать, где рассеять, а где и самой в сторону уйти – а не то ляжешь там, где стоишь, по кусочкам не соберут. Боевая магия. Тренинг.
Забыла. Совсем забыла. Увидела в толпе – и даже память не шевельнулась…
Правду сказать, так и вспоминать было нечего. Семинар по русской магии. Практические занятия. Инструктор, который должен работать с группой из пяти человек. 
Она тогда сразу почувствовала, что он ее выделил из толпы. И ей не понравилось, как он ставил ее на особое место, подчеркивал, что для нее обязательно достигнуть только наивысшего уровня – и никак иначе. Если уж судьба дала тебе силы – реализуйся, а не то плохо будет. Очень плохо.
Лера в себе никаких великих сил не ощущала, призвания отдать жизнь за дело русской магии тоже не почуяла. Через два часа многозначительных разговоров и полунамеков она почувствовала такое отвращение, что извинилась, вышла из палатки и тайком покинула лагерь еще до наступления темноты, не предупреждая инструктора.
А вот он, получается, ее узнал. И два часа вокруг дома бродил.
-Здравствуй… Гарик?
-Вспомнила, – улыбнулся он углом рта. – Хорошо. Я тебя тоже не забыл.
Хорошо ли? Что-то радости в голосе не слышу. Да, впрочем, откуда радость. Подставила я его тогда крепко – уехала из этой дурацкой школы великих магов; там иностранцев целая когорта, а никто языков толком не знал, кроме меня. 
Ничего, для той учебы и языка жестов было через край. Магию осваивали по-дедовски – кур гипнотизировали, невидимые силы в кулак ловили, с небес молнии призывали, дурни любопытные. Получалось…
Тогда магия еще не была всемирным увлечением и помешательством. Да и до открытия мисс Роулингс великого Хогвартса было еще лет десять… Магом быть было страшновато и весело – до тех пор, покуда не понимал, что за силищу ты держишь в руках. И что эта силища исподволь начинает тобой управлять – чем больше ты ее познаешь, тем больше она тебя растворяет в себе, подчиняет.
Ей же хотелось оставить себе право выбора. Не по необходимости жить, не по расчету – сердцем решать, как поступить.
Те, кто учились рядом с нею, растворялись – с радостью, с удовольствием. Подчинялись высшему – как они его видели. Начинались игры в иерархию. Я лучше. Я старше. Мне больше тайн доверено. Вы меня потом поймете, а сейчас просто верьте, что я всемогущ и велик. А не верите – вот вам охапка чудес и наказание в придачу – за неверие.
Попахивало от этого элементарным искушением. Дай человеку и в самом деле немеряное могущество – а сотворит ли он с его помощью что-нибудь путное? 
Хорошо еще, что могуществу домотканых магов были весьма четкие пределы. Даже воду в вино не могли превратить – и то хорошо.
Вернись это время, подумала Лера, – опять сбегу, сяду вечером на ту же электричку и исчезну. Пусть сами и играют всерьез в игры, которые никому не нужны, кроме них. 
Ей это уж точно было ни к чему.
И сейчас ни к чему.
Но сегодня она уже далеко не та девочка, которая боялась горящих глаз мага-инструктора. За эти годы кое-что о себе поняла, кое-чему научилась. Накрепко решила для себя, что будет жить без всякой магии. Разве что как сегодня – а то каждый бомжик проклятие наложит, а ты потом майся с ним, искупай неведомую вину, снимай…
Одно время ей звонили. На каждый сбор-семинар приглашали. А потом поутихли. Да и она уже дважды переезжала – а это хороший способ обрывать некоторые старые связи.
Интересно, что ему понадобилось. Проверим, зачем он пришел?..
-Гарик, - сказала она, даже голос дрогнул. – Гарик… может, не будем?
-Чего не будем?
-Ну… отношения выяснять. 
-Не будем.
Она посмотрела на него – не шутит. Предельно серьезен. И собран. Над головой только что искры не реют. Воздух так насыщен энергией, что от прудика все разбежались кто куда.
-А зачем я тебе нужна?
-Должок за тобой.
-Что-то не помню, – протянула Лера.
-Тренинг провести надо. 
-Что-о?
Чего угодно она ожидала – но не этого. Все играет в свои игры, маг недоделанный. А ведь она слышала краем уха, что их школа распалась, что давно уже все переболели, разъехались, забыли, в бизнес ушли…
-Ты зря ушла тогда. Сейчас бы уже все было ясно.
-Что было ясно?
-Связаны мы с тобой, – вздохнул он. – Такой веревочкой повязаны, что не дай Бог было встретиться в туманной юности на одной тропинке…
-Что-то не помню, – сухо сказала она.
-Не мудрено. Я и сам еле… вспомнил. 
-Ну и хорошо. А я вот и вспоминать не желаю.
-Оставляешь все мне одному? – прищурился он.
-Это уж как захочешь. Можешь с другими поделиться.
-Ну уж нет, – серьезно сказал он. – Таким не делятся.
-Тем более, – насмешливо отозвалась Лера. – Оставь все себе. Я не жадная.
-Ты… глупая. И жестокая. Вернее, бываешь такой… иногда.
У Леры дыхание перехватило. Не каждый день получаешь такие комплименты от полузнакомых людей. Он имеет право говорить ей такие вещи? Ой-ой.
-Я тебе все прощаю, – губы еле сумели сложиться в улыбку.
-Нет, – сказал он. – Не выйдет. В этот раз я тебя не отпущу.
-Дуэль, что ли, устроишь?
-А хотя бы, – он тоже растянул рот в жабьей ухмылке. – Только не дуэль. Это поединок называлось. Един ты был супротив другого – и с ним заедино сражался. Поединок. Так вот. Поняла? 
Любителя поучать сразу видно, мельком подумалось Лере. Привык на семинарах своих не говорить, а изрекать – вот и речет.
Нельзя играть по его правилам…
-Не будет тебе поединка, - она никак не могла решить, что лучше – на груди руки сложить или за спиной. Слишком демонстративно.
Просто не отвечать на его выпады…
Но на боевую магию не отвечать – себе дороже. А он, похоже, собирался начинать именно с боевой.
-Как хочешь, – он плавно повел рукой, за которой едва заметно стелился искристый лунный след. – Не будешь сопротивляться – не надо. 
И метнул первый и второй снежки – в середину груди и под ребро, так, что дышать стало нечем.
-А я посмотрю, – гулко и звонко сказал над прудом его голос, – надолго ли тебя хватит.
Третий снежок она отбила в него – коротко, резко, неожиданно. Он щелкнул пальцами, рассыпая звездную пыль, коротко рассмеялся.
-Посмотрю-у…
Она так и не поняла, что он сделал. Просто все тело перехватило как огромными канатами, повернуло, затягивая, перед глазами мелькнуло небо, плоская тарелка луны… ох, целый десяток лун… да это же пруд под ногами!.. 
Нет, не пруд.
Озеро.
Лесное озерцо – с торфяным запахом, ледяной прозрачной водой из бесчисленных родничков. С густой травой по колено на берегу. И три дуба – один сгоревшим пнем, другой стоит опорой неба, третий в сок входит.
Когда-то давно здесь было святилище. Здесь молились по-своему – плясали и учились сражаться, учились летать и любить, пили сок луны и искали цветы папоротника, омывались ледяной водой и принимали клятвы. Здесь справляли свадьбы и честные поединки, сюда бегали тайком девушки с горячими просьбами и и белыми венками, здесь ходили зоркие старухи и седовласые жрецы-соборяне. Здесь был и первый крест вбит – тут, под сгоревшим дубом…
На этом месте и устроил Гарик тогда свою дурацкую тренировку. Так же стоял и нудил – у тебя есть сила, ты не имеешь права жить так, будто у тебя ее нет, защищайся, я тебя отсюда не отпущу, никуда не уйдешь, пока не покажешь все, на что ты способна…
Трава была сырой от росы. Озерная вода мелко переплескивалась, дробила отражение огромной луны на половинки – лунные улыбки, улыбки, улыбки…
Он уже был рядом. Держал ее за руки – так крепко, что кисти сводило.
-Эй, – сказала она, – ты с ума сошел. 
-Нет.
-Да зачем это все надо? Кому?
-Мне, – эхом отозвался он. – Мне. Тебе-то, может, и не надо. А ты только вспомни. Сразу поймешь, что иначе нельзя. Ты же умеешь? Вспомни.
Он то ли просил, то ли приказывал. Повелитель. Царь лесов. 
Всегда любил повелевать. И никогда ему не было дела до того, чего хочет человек, стоящий рядом…
Только сейчас она смогла себе сказать, что ей наплевать было на весь тот семинар, на все их игры. И на его болтовню о великих силах. Ей просто тогда хотелось, чтобы этот парень обратил на нее внимание. Увел в вечерний лес, целовал до зари. Поискали бы вдвоем этот цветок папоротника… А то все великие маги, призвание, дела да дела. Вот и сейчас одни дела на уме. Поединки. Джедаи недоделанные. Это вам не звездные войны, это вам планета Земля, теплый бирюзовый шарик на ладони…
Не поймет. Все равно не поймет.
Он серьезен, как депутат на трибуне Государственной Думы.
А под ребром до сих пор огнем горит. Выполняй, мол, приказы, а не то будут тебе чай с малиной да пироги с вареньем.
И ее вдруг понесло.
-Сейчас, – сказала она почти ласково. – Ты, значит, этого хочешь… Сейчас. Сейчас вспомню.
Подняла голову к луне, тихо выпевая незнакомые звуки – здесь они рождались сами, приходили на ум словами неведомого языка, который был знаком и ясен, пока поёшь, а потом опять скрывался под пеленой, уходил, растворялся в листве, ветре, облаке, росчерке птичьих крыльев. К началу времен, иди к началу времен… Покажи мне в зеркале вод, что нас в прошлом ждет… 

Поначалу она здесь оказалась одна. Не сразу поняла, что случилось. А потом дошло – горелый дуб был живым-живехонек, плескал листвой, а второй богатырь еще едва вылез из желудя, качался стебельком в человечий рост, едва видный из густой, по пояс, травы.
Прошлое принимало в себя медленно, неохотно. Или это она никак не хотела туда идти?
Идти. По тропинке в деревню. После пары добрых чарок медовой браги, которая незаметно бьет в голову, а ноги делает легкими и быстрыми – до утра.
Легко ли осознать себя – эх! – добрым молодцем, которому недавно довелось и отплясать полночи, и с девицей затешиться… а вот и нет, убежала девица. Похоже, крепко ударила ему в голову брага – две девушки плясали с ним сегодня у вечерних костров, и обеих девиц пригласил широкоплечий светловолосый Алер на заветную поляну. С одной пришел – а другая на поляне ждет, венок из ромашек доплетает.
Ошибся? 
А может быть, и не ошибался он. Просто приглянулся светловолосой ведунье с севера – вот она и объявилась на поляне, сказалась приглашенной. А вторая, крестьяночка, быстро сообразила, что от ведуньи можно на свою голову и сглаз схлопотать, а то и похуже что. И темноглазая соперница благоразумно сбежала.
А они остались, Инги и Алер – лицом к лицу.
Раз в году бывает такая ночь. Дети этой ночи священны, их рад будет воспитать любой отец. И уходят в эту ночь по любви. Или по хмельной молодой страсти, когда ноги подкашиваются не то от буйного пляса, не то просто потому, что трава уже дурманом пахнет, а от алых губ не оторвешься никак…
Он и зол-то не был. Даже подумывал сквозь хмель, не увлечь ли обеих красавиц в густые травы – но ни одна из них не уступила бы другой, не потерпели бы таких игрищ. И своя, деревенская, ушла не просто так – бросила мимолетом под ноги сопернице ветку-рогатинку, заграду поставила. Вот и трезвей теперь, смотри в светло-голубые глаза, выбирай из того, чего не осталось. 
Пропала священная ночь. Даром.
По обычаю с кем пришел, с той и уйти должен. А теперь из-за Талки-черноглазки и обычай нарушен.
То ли пьян был добрый молодец сильнее, чем надо, то ли слишком смело смотрела в глаза пришлая ведунья с севера – сама собой плеснулась обида, пришли колючие, злые слова. Негоже, мол, молодице за мужиком бегать. Вот кого сам приведет, с той и пойдет. А кто сам на поляну пришел, сам и уйдет. Один. То есть одна.
Как будто вчера не гуляли за околицей, не говорили взахлеб, не перебирали травы так, что волосы ветер в одну копну спутывал. 
И вчера глаза ее не казались ему слишком светлыми – темнели они, как небо перед дождем, и рука ее была то ледяной, то жаркой, и травы им попадались о двух стеблях. Все один к одному… 
Эти ведуны с севера на обряды пришли, числом пятеро. Трое парней, две девицы. Приняли их недоверчиво, поспрошать по своим ведунам развели – что умеют, что знают, с чем пожаловали. Хоть и давно не воевали с лапланами, а и мир с ними держать надобно не без остережи. Но, похоже, в этот раз просто пришли молодые, без дурного умысла – поискать зазнобу на стороне, знанием поделиться, друзей навестить, – кто зачем.
Не закуси он удила, все обошлось бы. Но он повторил еще раз – не тебя выбрал, с тобой не пойду. Красивая ты, а холодная. А у нас обычай – с горячей кровью выбирать, не с рыбьей. Так что возвращайся к своим лапланам, льнушка-льдинка, а в наши дубы да елки дорогу забудь.
И тогда в ее глазах плеснулось серебро – ледяное, как в озере с ключевой водой. Только и спросила – разве плохо, что ты мне нравишься? Но в ответ услышала: а ты мне – нет. Ступай, пусть тебе тропа стелется до самой околицы, а не то заплутаешь, всех лешаков местных напугаешь, белобрысая.
Кровь в лицо маковым цветом бросилась. Глаза просияли, что звезды. Наклонилась она, подняла ветку-рогульку – а ему показалось, что шепчут губы слова окаянные, мужской силы лишают. И само собой выговорилось проклятие деревенское – ни удачи, ни счастья, а, чтоб тебе заяц любую дорогу перебегал…
Так и посыпались с шеи камушки – ожерелье обережное порвалось. От души проклял – не пожалел..
Вот тогда она и ответила. На своем языке – словно по сухим листьям шаги шуршат да запинаются. Ни удачи тебе, добрый молодец, ни счастья. Раз уж ты ни в чем не повинную проклял – нет и тебе добра.
Никто не знал, сколько простояли они там, глядя в глаза друг другу. Чтоб никогда никому ты не нравился. Чтоб на тебя и не смотрели, белоглазая. Руки сводило от желания ударить – молнией, тугим ветром, ледяным морозом. Со всем пылом, со всей силы, чтоб кричать другому да по земле катиться. 
А только не сразу ударили. Ему – пьян не пьян – зазорно было девицу бить. А ей, видно, первой тоже быть никак не хотелось.
Но, почуяв, что гаснут мужские желания – видно, коснулась его паутина неведомого заклятья, – бросил он в нее горсть пропади-травы. Тут же и ответ получил. Не была она сильнее его – ну и не слабее. Так и бились-мерялись, пока не пошел по поляне студеный ветер, сгибая травы, сбивая росу. Только тогда опомнились оба. 
Первым он ушел – повернулся да бросился прочь, пока не натворил того, о чем всю жизнь жалеть можно.
И луна в небе светила сердитым желтым оком, а в пруду все улыбалась, улыбалась на тугих завитках волн щербатой от студеного ветра улыбкой. 
Нагнал ветер дождя. До рассвета капало да гремело – кто в лесу был, всем по сеновалам бежать пришлось.
Наутро ушли и лапланы. Алер же еще до рассвета в лес побрел. Окружной дорогой прошел – да, видно, лешак попутал: вывел прямо на поляну. А там дуб стоит. Незнакомый – будто не вчера тут поутру песни пели да хороводы водили. Надвое молнией развален, обуглен. Будто всю ночь под дождем костром горел.
По студеной воде веночек плавает недоплетенный. Перевясло вышло из ромашек – не скреплено, не связано… 
Старики только головами качали. Проклятое, сказали, место. Видно, кто-то из пришлых северян побаловался – а теперь темные времена придут: опоганили старый лес.
Так и пошло дальше. Трав-корешков напился – отошел, с девками наладилось. А вот жениться так и не сошлось. Звал Талку-черноглазку замуж – отговорилась, в другую деревню вышла. Тогда и сам ушел из родных мест счастья искать. Жизнь прожил бобылем, даже священных детей не прижил ни с кем. Людей лечил, а потом пришлось и с холодным железом подружиться – ну, тут уж ведовству конец, холодное железо само не ведает и другим не дает, только к смерти ведет.
Только и осталось от той жизни – ледяной взгляд, ненависть, щербатая улыбка луны в темной ряби волн. Дуб горелый, молнией надвое рассеченный…
Вот у этого дуба они и стоят. Смотрят друга на друга.
Инги и Алер.
Игорь и Валерия.
Ну а теперь что?
Она сама не заметила, как повторила это вслух. 
-Закончить надо, - сказал Игорь. – До конца дело доведи. 
-До какого… конца?
-Или колдовством победи. Или убей.
Она отшатнулась. К горлу подступил ком. Ох, знает она, что такое смерть, знает… Не проси. Ты тоже все видел, все испытал. Зачем? Если мы тогда друг друга не убили – зачем сейчас?..
-Не надо, – сказала она тихо. – Давай просто разойдемся, а? Не хочу я… тебя убивать.
Сама подумала: было бы даже тогда хоть малейшее желание – не уйти тогда северной ведунье с поляны. Не всерьез бил ее Алер. Вот проклял всерьез, и то, считай, случайно – почудилось, что корень мужской отсушить собралась.
Ну чего теперь от нее, Леры, хотеть? Когда она и сама – одиночка с нескладной жизнью, когда все вернулось к ней, как в зеркале, и старое проклятье – просто пыль на горелом дубе?
Она повернулась и пошла, сама не зная куда. Вошла в лес – сразу началась чащоба, под ногами захлюпало, растеклись вокруг деревьев стайки разномастных грибов – каких только нет!
Следом никто не шел. Она поискала тропинку, побродила туда-сюда – нашла. Луна, не моргая, смотрела сквозь листья. Иди куда хочешь. Иди, иди… беги…
А вывела тропинка обратно. Хоть беги, хоть стой – вот она, поляна.
И под дубом сидит парень в серых джинсах и кроссовках, курит. Дым, как туман, стелется над травой. Ластится к воде.
Она не пошла к дубу. Присела на берегу, тронула воду кончиками пальцев – холод обжег, потек под сердце, загорелся румянцем на щеках.
-Никуда тебе не уйти, - сказал позади Игорь. – Давай. Не трать время зря.
Она медленно встала, повернулась. Под лунным светом лицо его было похоже на череп – глубокие провалы, мрачный блеск глазниц, резкие тени на скулах.
-И не сказано еще, кто кого убьет, - осклабился он. – Тогда у тебя лучше получалось… ну, я все эти века тоже не даром землю топчу.
Века. Века прошли, вдруг поняла она. А он меня живой не отпустит. Ох, не хочу убивать. Да и смогу ли?
-Не сомневайся, - сказал его голос. – Лучше еще… вспомни.
И снова заклубился вокруг вихрь времен. Когда это было?.. Недавно совсем. Тысяча девятьсот… шестнадцатый? Семнадцатый? Двадцать пятый?

Человек в потертой военной гимнастерке привычно взвесил на руке револьвер. Нет. Бесполезно. Ни одного патрона.
Только двое убитых рядом. А внизу, под обрывом, человек. которого надо взять во что бы то ни стало. Контрабандист, бывший офицер. С какой стороны ни возьми – контра недобитая.
Уйдет ведь на китайскую сторону – ищи потом, свищи…
Было их трое против двоих местных контриков. Но в пограничный патруль только что пришло пополнение. Пришло – да так и и легло в пожухлую траву, не успев толком ничему обучиться. Подставило головы под пули белых охотничков. Ну, одного-то он уложил, а вот второй, вражина лютый, сейчас притаился под обрывом. Не достать его отсюда, никак не достать, да и нечем уже… А спуститься – самому поймать пулю. Наверняка.
Одно хорошо – лодка на виду. И бежать до нее далеко. Если Мингай выйдет из прикрытия – он, Аверьян, прыгнет на него сверху, тут всего метров пять. Повезет – так лучше сразу шею ему сломать, этому шкоднику. Хлопот меньше.
Устерег-таки – увидел сверху белесый затылок, прыгнул… и тут же получил прикладом под дых, скорчился, не было сил даже сбросить тяжелое тело – Мингай навалился сзади, вязал руки – крепко, надежно, несуетливо. Как и все, что он делал.
Наконец можно было и начать снова дышать. Сесть. Повернуться.
Мингай деловито осматривал револьвер. Подумал – и отшвырнул его в сторону, с собой брать не стал. Правильно. Без патронов – мертвое железо, а ему теперь ох и далеко, за амурские волны, лишний груз только помеха.
-Один ты, значит, остался, – сказал Мингай. – Что ж ты всю свою рабоче-крестьянскую гвардию под пули мои подставил? Знаешь же, что стреляю я лучше. Куда лезли-то? Медведей, что ли, пугать?
-Тебе все равно не уйти, – у Аверьяна голос срывался, хрипел. – Я тебя и на той стороне достану.
-Охти мне, – вздохнул Мингай дурашливо, – правоверные чекисты по мою душеньку… Ну что я тебе такого сделал? Что ты мне жить не даешь?
-Не жить нам на одной земле. Не жить, понял?
-Это за что же? За ту вдовушку черноглазую?
Бросок вышел неудачным – Мингай подсек прыткого не в меру чекиста под колено, с разворота пнул пару раз в ребра, подумал, добавил в грудь. Не со зла – просто надо было, чтобы его противник пару минут пролежал спокойно, вот Мингай и обеспечивал себе эти краткие минуты, как мог.
-Я бы с тобой согласился, – не без печали в голосе сказал Мингай, - да вот беда: пуля у меня одна осталась. Думаю, еще пригодится. Так что не обессудь. Оставляю тебя на милость господина Ли Цао. Говорят, у него к тебе была пара вопросов.
-Скорее уж у меня к нему, - сдавленно сказал Аверьян. 
-Ну да. Ну да… Сами разберетесь, господа хорошие. А мне позвольте откланяться. Пусть господа большевики сами расхлебывают все, что они здесь натворили. А я, пожалуй, в Харбин. Если Машенька еще там – женюсь, ей-Богу, женюсь!
Аверьян только зубами скрипнул.
Мингай уже собрал свой нехитрый скарб в небольшой рюкзак. Встал, отдал честь, шутливо поклонился.
-Ну-с, отправимся туда, где солнце встает. Удачи вам, господин старший лейтенант. Я бы на вашем месте застрелился… если бы сумел справиться с веревками. Господин Ли – очень серьезный человек. И его методы заставить людей говорить лично меня просто пугают.
Аверьян угрюмо молчал. Случись и в самом деле рядом господин Ли, впору было разбивать голову о камень. Самым мягким способом заставить человека говорить у Ли было положить его ногами в полупотухший костер – и начать подбрасывать ветки.
Оставалось надеяться, что Мингай лжет. Нагло и беспардонно лжет, стараясь сделать побольнее и без того поверженному противнику…
Но ушлый офицеришка уже стоял в нескольких шагах от своего пленника и показывал на соседний холм.
-Полюбуйтесь, господин старший лейтенант. Идут, красавцы косоглазые. А вы ведь сегодня утром курьера-то китайского брали. И нах хауз явно еще не дошли. Так что золотишко где-нибудь рядом прикопано. Да нет, не смотрите на меня таким зверем, мне оно даром не надо. Я лучше побыстрее, да к тому бережку… А вот вам господин Ли сейчас сыграет на бамбуковой дудочке – пока не расскажете, где ваши рабоче-крестьяне его имущество прикопали…
-Это теперь собственность Советской России, - хмуро сказал Аверьян.
-Так ему, китайцу малограмотному, и объясните, - оскалился Мингай. – Экспроприировано, мол, у одного бедняка для других бедняков с целью классовой защиты неимущих. Посмотрел бы я на вашу беседу, да пора, пора… Как-нибудь в другой раз.
Китайцы были уже близко – донеслись гортанные возгласы. Аверьян невольно закинул голову, оглядываясь на крутой обрыв, крикнул вслед уже бегущему Мингаю:
-Слушай! У тебя же есть одна пуля! Застрели! Застрели меня! Эй!..
Но человек уже отталкивал лодку от берега, торопливо и не очень умело выгребал веслами. Река подхватила его, понесла, чуть закружила…
Господин Ли и два его спутника были очень любезны. Правда, по русски они говорили плохо, и Аверьяну с трудом удалось им втолковать, что за право выстрелить один раз по человеку в уплывающей лодке он отдаст им не только сумку вчерашнего курьера, но и сам будет впредь сторожить их тропы – чтобы никто не мешал…
Выстрелил сам господин Ли – но лодка была уже далеко, и Аверьян так и не понял, попал тот в наглеца или нет. Вот только из лодки выпало весло – и долго белело на воде, понемногу приближаясь к широкой излучине.
На то, чтобы объяснить китайцу, что с ним никто и разговаривать не собирался, ушло полминуты.
На то, чтобы китаец объяснил строптивому чекисту, что с ним будет, – ушло всего два часа.
Потом люди Ли Цао собрались в путь, а вместо похорон бросили под обрыв гранату. Глина и щебень аккуратно засыпали неподвижное тело и остатки кострища.
Начинался дождь.

Сыпал ледяной крупой на траву. Дробил щербатые полулуния в пруду.
Волосы у нее были мокрые. А в горле еще кипела-клокотала бессильная злоба.
Пожалуй, сейчас она способна в этого парня с белесыми ресницами и не такой гадостью запустить.
Игорь весь подобрался. Руки настороже – отбить заклятие, самому пустить навстречу.
Впрочем, для иных заклятий и руки не надобны. Огонь голубой, лунный, спустись, сгустись над поляной, найди врага моего… нет. Нет.
Не хочу. Я же убью его. Нет. Не хочу.
Не хочу никого убивать.
Жизнь слишком хороша.
И не наш это дар. Не нами дана, не нам забирать…
А ведь он тогда добрался до Харбина, подумала она. Знание приходило, как тонкая ниточка, спускалось откуда-то из пространства, лениво наматывалось на нынешнюю память. Добрался – дважды раненый, полуживой. Нашел свою Машеньку, женился. И было у него два сына, покуда в Китай не пришла мировая революция. Эх, пожар, жги-раздувай, когда-то вместе каблуки отрывали под трехрядку с малиновым звоном. Вместе в армию ушли, вместе приносили офицерскую присягу. А потом разбежались тропинки. Одному – угольки в китайском костре. Другому – пуля в затылок десять лет спустя.
Дети остались. Дочка в приамурском селе Кутьпа, два паренька в Харбине. Потянулась ниточка – через года, через века… 
Встречу – убью.
Но это же не я… Это он – Аверьян. Широкая белозубая улыбка, выцветшая гимнастерка. Везло ему по жизни, охотнику. А вот когда на человека стал охотиться – не повезло…
Лера прижала ладони к глазам.
Уйти бы отсюда. Просто уйти. Иначе… я не знаю, что будет.
Я его боюсь, этого парня со светлыми глазами и горчичным голосом.
Я его… не понимаю.
Не хочу его убивать.

Игорь медленно поднял руку. Над ним реял рассеянный лунный свет, собирался в туман. Тянулся к пальцам, как любопытный щенок.
Это заклятие не отменить. И не растворить. Лунный огонь насквозь проходит. Огонь на коже, огонь внутри. Все чувства выжжет, все болезни зажжет. Медленно, жестоко умирать будешь. Долго.
Он не торопился. Медленно стягивал лунные нити, переплетал, свивал.
Ах ты колдун деревенский. Значит, так? Погибель мою плетешь?
Ну посмотрим, посмотрим…
Ты только не спеши. Не надо спешить…

В глазах дробилась и качалась поляна с горелым дубом.
Где она? В каких временах?
Ей надо туда – в самое начало. На поляну, где через костер прыгают, хоровод ведут, песни поют. Туда, где впервые встретились и переплелись взгляды – карие глаза, васильковые, серые. Туда, где взяла свое начало ссора, что протянулась сквозь века и обернулась проклятием.
Но почему-то видела она все это со стороны. И ярко-васильковые глаза Алера, и его улыбку, посланную Талке, и разом побледневшее лицо Инги – а ее рука накрепко зажата в пальцах Алера, и хоровод, припевая, вьет-заплетает круги у костра.
Вот, значит, как. Одну за руку держит, другой улыбается. У Леры и у самой сжалось сердце – будто это ее пальцы цепенеют в чужой жаркой ладони. Будто не костер теплыми языками дышит в лицо, а холодные болотные огни отражаются в светлых глазах.
Но ведь это просто танец. Просто улыбка. Это еще не обман. Да и то, что потом будет… Лере не надо было и видеть этого – уже знала все, помнила. Как распался хоровод, как поднесла Талка, посверкивая глазами, кружку с крепкой медовухой, как кружились звезды над головой, когда шли они к заветной поляне – не думая ни о чем, не вспоминая. Это были только их минуты – и только гнев придет к мужчине, когда увидит он под дубом другую. Как ты посмела дорогу сюда искать – сама, ночью, одна. 
Не пристало девушке быть храброй. Выбирать самой. И бороться за свою любовь…
А он сам-то – он ее сюда звал?
Звал… Щеки Леры окатило жаркой волной. Звал. Весь вечер рядом плясал. Опьянел от могущества своего, от счастья. Утром сватать собрался, только ей не сказал. А она рядом с ним таяла льдинкой, улыбалась несмело и затаенно. И когда ударил ему в голову хмель, побежала на поляну – не следом, другой дорогой. Стояла под недреманой желтой луной, сжимала тонкие пальцы, молилась неведомым местным божествам – не дайте умереть от горя, помогите, сделайте что-нибудь… Один день его знаю – а будто вся жизнь… Не смогу без него, нет, не смогу… 
Этого он ей и не простил. Того, что не смирилась, не осталась у костра. Не прикинулась, что ничего не видит. Того, что немым укором замерла под заветным дубом с мольбой на устах.
Того, что испугался до смерти, когда понял, что она одна бежала этой ночью через лес. Что вся нечисть расступилась перед нею, не тронула, что местный лесовик привел ее на поляну, не дал заплутать. Что его опоили приворотным зельем – а он и рад стараться, дурак, Талку в охапку и бегом, дитя ей дарить. Черноглазка-то за него и не собиралась – к чему ей колдун-приблудыш, ни кола ни двора, младший сын-бесприданник. А вот дитя даренное, с колдовской силой, ей бы в семью самый раз было. И сундуки полны добра, и муж при деле, и дитя удачное.
Все посчитала-прикинула.
Только того, что белобрысая колдунья следом за ними в незнакомый лес кинется, не сочла.
Вот и ушла, гордо голову подняв. Ветку-рогульку бросила. Хорошо знала – когда приворот отходить начнет, ударит парню гнев в голову, а тут и соперница рядом. Вот и хорошо. Кто бы из вас ни одолел – не жалко.
Не мне счастье, так и никому. 
Вот оно как было.
Что же я натворил, зачем всю жизнь поломал – и себе, и ей...
Но не изменить ничего. Уже слетели с губ роковые слова, уже гнев замутил сердце, а разум подсказал – бей, пока тебя не убили, колдуй, защищай свою силу! 
А никто ведь и не покушался…
Лера попыталась было вернуться на поляну. Осознать себя. Увидеть мир глазами Алера. Но голову снова затопил смутный, тяжелый гнев. Не позволю, чтобы мной девки вертели. А, ясным огнем все гори, такую ночь испортили, на двоих бы хватило – нет, теперь пропало все. И кто под рукой, тот и берегись.
Еще хуже стало. Злобы прибавилось.
Вот над поляной и молнии летят.
Ничего не изменить. Ничего…
И Лера дрогнула. Ужас и паника затопили, вытолкнули обратно. Туда, где уже долепил туманный хлесткий ком, колюче посверкивающий в глаза, парень в серых джинсах. Нечто перекатывалось с ладони на ладонь – сейчас отправится в путь. 
Эй, да эта штука посильней атомной бомбы будет, откомментировал внутренний голос. Давай, защищайся, а не то поздно будет. А еще лучше бей первой – покуда он неизвестно зачем медлит. 
Если выбросить навстречу лунный огонь – все прямо у него в руках и вспыхнет. Даже и милосердно будет – никаких тебе болезней, сразу окочурится – от разрыва сердца или общирного инсульта, не приходя в сознание. Ну?
Нет. Не хочу еще одной смерти. Я лучше вернусь. Еще раз. Я сумею себя победить – там, в глубине веков. Я ведь и тогда не сумел убить – значит, не все потеряно. Вернусь… 
Не пускало - словно она пыталась нырнуть в плотную ледяную воду. Где-то вдалеке высверкивали молнии. Словно со дна лесного озера  - не докричаться до светловолосой девушки и синеглазого парня. Не вынырнуть, не достать. Луна на волнах рябит – ветер пошел.
Три попытки, всплыли из памяти слова. Три.
А она уже трижды побывала там, в своем-не-своем прошлом…
Нет. Она не будет в это верить. Три попытки – это к другому. Исправить все… она попробует еще раз. Она сможет. Пробьется…

Но опять все не так. Гнев туманит ум Алера. И руки сами собой лепят тот туманно-звездный фонтан из лунного огня – заклятие из будущего, она и ответить-то не сумеет, эта лапланская колдунья… а она и не отвечает – только руки опустила да лицо подняла навстречу. 
Лера смутно осознавала, что жуткий мяч отправился в путь. А она одновременно и там, и здесь. Там – убить, здесь - умереть?.. 
Вынырнуть и отбиться? Нет. Обратно не пустит. Да что же она сделала? Сейчас падет на лапланку молния. Теперь ей и с поляны-то не уйти...
Нет! 
Взлетел над поляной сокол. Успел-таки перекинуться Алер-колдун, не зря пропадал в лесу с утра до ночи, не зря лесовал-учился. Успел, крыльями над росной травой вжикнул, себя под молнию бросил, ближе, ближе... За мной иди, лунный огонь, за мной. Помогите, духи лесные, помоги, заветный дуб. Простите меня, неразумного. Только помогите…
Успел.
А светлая птица, что крыльями ударила по траве, не успела…
Обуглен дуб, словно все костры этой ночи на его могучих плечах горели.
И лежит внизу уголек с два кулака. А рядом соколье перо. 
Только белая совка возле пера кружит по траве, кружит…

Холодное пламя жгло. Будто в космос без скафандра попала. 
Лера едва сумела открыть глаза – вокруг мельтешили искры, рука светилась в темноте, словно палящий изнутри огонь пробивался наружу.
Голова безвольно откинулась назад. Луна… сил нет смотреть. Ярко. 
Гарик держал ее на руках. Не просто держал – нес. Куда-то положил, устроил голову повыше – сумку подсунул… Присел рядом. Взял ее ладони, попытался согреть в своих – она смутно, издалека почуяла тепло сквозь ледяную жгучую скорлупу.
Постепенно она начала слышать. Далекий шум машин. Лай собаки. Короткий плеск волн в пруду.
-С ума сошла, - сказал Гарик, качая головой. – Ну, ты даешь…
Она повернула голову, посмотрела на него. Белобрысый. Глаза стальные. 
Истинный ариец.
Ах ты колдун деревенский, плесень лесная… Почему луна двоится? Плывет все… а, это просто слезы.
И ветерок ночной по коже. Хорошо как. Прохладно.
Так она и лежала на лавочке, всей кожей чуя лунный свет, движение, ветерок и волны. Я – это мир. Не надо резких движений и громких слов. А то разрушится что-то во мне – а не в мире…
Такое чувство, будто внутри тлеют угли. Как в том костре на берегу Амура... Долго ли ей теперь жить?
-Лера, ты сесть… можешь?
Руки бережно поддерживают, не дают упасть.
Она снова смотрит ему в лицо.
Вот и все. Нет проклятия. Как и не было никогда.
Больше нашим внукам-правнукам не искать друг друга, не ссориться. Живите, ребята, вольно, по уму да по сердцу…
Вот только у нее внуков не будет.
У нее и детей-то нет…
Голову держать не хватает сил… 
… и она ложится на чье-то плечо.
-Сейчас. Все будет хорошо. Посиди еще немного, и домой пойдем…
-Уходи, - сказала она, не открывая глаз. – Уйди, пожалуйста.
Он уставился на нее. В широких зрачках плясала луна, ресницы отсвечивали серебром. Совка, как есть белая совка. Ишь, таращится.
-Все, - тихо сказала она. – Нет больше твоего… проклятия. Уходи.
Он только подхватил ее поудобнее. Обнял за плечи, покачал, как ребенка.
Ох, как не хочется умирать… Да еще у него на глазах. Уйти бы. До дома дойти- хоть доползти – а там…
Он усмешливо фыркнул. Провел ладонью по ее волосам. Удержал, когда она попыталась встать.
-Ты куда это собралась-то, подруга?
Не твое дело, хотела сказать она. Сил не было даже говорить.
-Ну да. Проклятия нет. Но я не только за этим пришел. Поговорить бы…
Поздно, подумала она. После таких игрищ я на искорки развеюсь – полчаса не пройдет.
-Не умрешь, не надейся, - его тон так живо напомнил ей их первую встречу. – Жить будешь. Долго и счастливо.
Она замерла, как испуганная мышка в лапе у кота. 
А ведь и правда – искры с кожи исчезли, почти все прошло. Только сердце болит – прямо как старая рана…
-Отпусти, - тихо попросила она.
-Ну уж нет. Хватит. 
Попытка вырваться успехом не увенчалась – удержал он ее одной левой.
-Лично я никуда уходить не хочу.
Она подняла глаза – ну чего же ты хочешь?
Светлые глаза смотрели серьезно и пристально.
-На ближайший десяток лет я с удовольствием стал бы твоим… персональным проклятием. Ты как, не против?
Ее передернуло. Откуда только силы взялись – вырвалась, вскочила, почти закричала:
-Все! Никаких проклятий! Никогда больше… никогда… ты понял? Убирайся! Поиграл – и хватит! Я эти игры… ненавижу! Ясно?!!
Он знакомо дернул углом рта. Улыбнулся – почти виновато.
-Да кто же спорить-то будет? Давай без всяких проклятий. Просто… попробуем. Еще раз. 
Она подняла на него отчаянные, непонимающие глаза.
-Столько веков упустили. Глупость какая. А?
Уж десяток лет мы точно упустили, мелькнула у нее мысль. Хотя… нет. Если бы мы тогда… сошлись – точно опять друг друга поубивали бы. 
-У меня печенье есть. И сушки с маком. На чашку чая… пригласишь?
Она долго смотрела ему в глаза. И кивнуть надумала слишком поздно – когда их волосы уже сплетал ветер.
Луна полноглазо смотрела с неба. Ни одной тучи. Спрятаться некуда.
А впрочем, и ни к чему. 
На глади пруда рябили мелкие волны. Половинка луна. Еще половинка. Качаются. Все ближе и ближе.
Ветер понемногу стихал.